Корчма эта была низенькая, маленькая, крытая почерневшей, местами уже замшелой, соломой. Из закопченной трубы постоянно валил дым, а главным украшением двора служил колодец, над которым торчал длинный журавель.

Казалось, ничего, кроме отвращения, подобная картина при других обстоятельствах не смогла бы вызвать, а вот поди ж ты, даже такая выплывшая из детства, в общем-то невеселая подробность, навеяла на Иртеньева щемящую грусть.

И в то же время эта самая грусть, уводя мысли Вики назад, в милые сердцу воспоминания, помогала ему избавиться от гнетущего состояния, в которое вверг Иртеньева разговор с Ириной, положивший край их так бурно начатому роману.

Вообще-то совсем недавно Иртеньев даже предположить не мог, что с ним может случиться нечто подобное. Видимо, все происходившее до этого как-то слилось воедино, соединив и высылку в Сибирь, и столь необычное освобождение, и так внезапно нахлынувшее чувство.

Странным образом этому немало поспособствовал и гэпэушник Вася со своим четко наметившимся перерождением. В какой-то момент Вике стало казаться, что все пошло на лад, он внутренне расслабился, а тут еще эта встреча, вроде как соединившая милое сердцу время с настоящим, и вот результат…

В глубине души Иртеньев понимал, что Ирина права. Просто она, как и всякая здравомыслящая женщина, обремененная семьей и обязанностями, наверняка все просчитав, пришла к выводу, что максимум, который она может себе позволить, это та самая, закончившаяся у часов, неделя.

Да и, если честно, положа руку на сердце, что он, Вика Иртеньев с его неустроенностью, мог ей предложить? По большому счету, ничего. Максимум, на что он мог рассчитывать, это место заштатного счетовода, поскольку незадолго до высылки одолел книжку под названием «Бухгалтерский учет».

Тем временем, пока Иртеньев предавался воспоминаниям да прикидывал так и сяк, что было бы, если бы, поезд, миновав узость, вырвался в неширокую долину и, несколько сбавив ход, прогрохотал по мосту через узенькую речушку.

Этот внезапно ворвавшийся снаружи металлический гул отвлек Вику от его невеселых размышлений. Поезд как раз входил в поворот, скорость заметно уменьшилась, поток воздуха из окна ослаб, и в купе сразу стало душно.

Иртеньев поднялся, выглянул в окно и, не увидев там давешнего парусника, сожалеюще цокнул языком. Чем-то этот плывший у самого горизонта романтический силуэт тронул душу, позволив на какое-то время забыться.

У окна тоже было жарковато, и Вика, решив поболтать немного с соседями, отправился в тамбур. Однако его попутчиков там не оказалось, видимо, они ушли в другое купе, а вместо них Иртеньев увидел какого-то невзрачного мужчину, который, вжавшись в угол, нервно курил.

Дружески улыбнувшись ему, Вика выглянул в распахнутую дверь, и тут же, позади него, прозвучал вопрос, заданный с дорожной непосредственностью:

— На курорт едете?

Взявшись за поручень, Вика повернулся, разглядел в кулаке у незнакомца обычную, свернутую из обрывка газеты, самокрутку и, неопределенно хмыкнув, ответил вопросом на вопрос:

— А вы?

— Я нет, — охотно отозвался мужчина. — Я, это, по цитрусовым, в командировку.

— Агроном, значит?

— Вроде того…

В представлении Иртеньева мужичок меньше всего походил на агронома, и говорить с ним не хотелось. Как раз в этот момент у полотна мелькнула будка путевого обходчика, и поезд резко начал сбавлять ход.

Сделав вид, что он собирается выйти, Иртеньев спустился на самую нижнюю ступеньку и действительно, когда вагон наконец остановился, сошел на усыпанную мелкой галькой платформу какого-то полустанка.

Увидев впереди, у выходной стрелки, закрытый семафор, Иртеньев понял, что остановка краткая и, разминая ноги, медленно пошел вдоль состава, в любой момент готовый вскочить на подножку, если поезд вдруг тронется.