Фиб ничего не сказала. Она сама не знала, помогают ли лимоны ее здоровью, но каждое утро, прежде чем встать со скользкой и влажной койки, Марк разрезал кислые плоды, и они сосали сок и ели горькую мякоть.

Потянулись новые недели пути, так что и память о доме уже потускнела, превратилась в нечто туманное, как гадания о будущем. Действительностью стала для всех только жизнь на корабле. Скудная пища, дурная погода, скверные запахи, собачий холод Мало что вносило разнообразие в это существование. Проводились воскресные службы, в хорошую погоду — на палубе, а в плохую, что было гораздо чаще, в общей каюте, в кухонном чаду, среди зловония, исходившего от пятидесяти немытых тел. На «Алмазе» не было пастора, а только младший духовный служитель, некто мастер Венн из Норвича, читавший Библию и даже проповедовавший. Марк обычно избегал этих служб, предпочитая беседовать с моряками об их ремесле, но Фиб присоединялась к их участникам — ей не хватало благолепия церковной службы. Непринужденная манера мастера Венна обращаться к Богу несколько шокировала Фиб, но все это она держала при себе.

Когда их судно находилось на середине Атлантического океана, умер какой-то моряк, вечно пьяный и богохульствующий, и многие были удовлетворены, считая это возмездием нечестивцу.

Было несколько спокойнее от того, что в поле их зрения находились еще два корабля — «Арбелла» и «Амброзия» («Тальбота» они давно не видели). Фиб, иногда выглядывая в иллюминаторы общей каюты, отыскивала глазами «Арбеллу» и думала о прекрасной леди, находящейся на борту этого судна: как-то ей там живется? Казалось, корабли не двигаются, штормы следовали один за другим, пассажиры, не выходившие из-за этого на палубу, пребывали в скверном настроении; часть их стала агрессивными, другая — апатичными.

Двадцать седьмое мая был особенно тревожным днем. Всю ночь бушевала буря. Маленький «Алмаз» швыряли вниз и вверх огромные волны. Фиб крепко прижималась к Марку на их койке, а утром они оба, в синяках, с больной головой, побрели в общую каюту на завтрак. Люди были мрачными: наступила новая беда — кончилось пиво. Пить было нечего, кроме подозрительной на вид и вкус воды.

— Надо попросить у капитана Хэрстона спиртное, — сказал Марк. — Только так можно сделать воду безопасной.

Мнения пассажиров были разными. У моряков было пиво, но и его запасы были скудными, а лишить их какой-то части значило бы вызвать мятеж. Шторм все продолжался, а теперь к нему добавился еще проливной дождь. К полудню стало холодно, как зимой, люди дрожали, многие кашляли от дыма, выползавшего из кухни, который не мог уйти из-за закрытых окон. На обед была водянистая овсянка, в которой плавали куски солонины. У большинства пассажиров не было аппетита, Фиб отдала свою порцию какому-то мальчику.

Потом Марк, после смерти моряка кое в чем его подменявший на пару с другим пассажиром, принес радостную весть. С «Арбеллы» прислали шлюпку, которая каким-то чудом доплыла до них, чтобы занять бочку провизии, а в обмен прислали бренди. Это вызвало некоторое оживление и радость у измученных людей.

Тут, однако, случилась новая беда. У миссис Карсон начались схватки. Повитуха Бэгби энергично взялась за дело, но роды были не из легких. Вопли роженицы достигали общей каюты после того, как Фиб, ужаснувшаяся, что несчастной женщине придется рожать на людях, помогла перенести роженицу в их каюту на их койку. Еще две женщины в тесной холодной каюте пытались оказать ей помощь. Они чувствовали свою беспомощность, видя, как несчастная мучается не только от страшной боли, но и от сильной качки. Роженица между схватками, плача, спросила:

— Разве нельзя на минутку остановить это? Тогда я бы могла…

Но тут новая волна швырнула корабль, и она упала на койку, издав дикий вопль.

Фиб, оттесненная повитухой, добрела до общей каюты, дошла до помойного ведра, и ее вырвало.