С паническим вскриком Симагин выхватил пачку.

Перед мысленным взором Вербицкого медленно появилось мелькнувшее изображение: Ася, нагая, сидела на полотенце, и улыбалась смущенно и неярко. Мокрые волосы длинными острыми языками скатывались на грудь.

– Дай сюда, – с деланной непринужденностью протягивая руку, велел Вербицкий. Он был уверен, что Симагин отдаст. – От нее же не убудет.

– Нет‑нет‑нет‑нет, да ты… ты‑ты‑ты что, – забормотал Симагин, заикаясь от волнения. Он спрятал фотографии за спину и даже отбежал. – Ты что! Вот черт… Да нет же!

– Ханжи вы, – опуская руку, равнодушно сказал Вербицкий. Сердце его колотилось.

Симагин удрал в другую комнату, и слышно было, как он лазает по каким‑то ящикам, пряча фотографии подальше. Когда он вернулся, лицо и уши у него пылали по‑прежнему.

– Ты только ей не говори, ладно?

– Да перестань. Только мне и разговору с твоей женой. Там что, вся пачка такая?

– Да нет… – Симагин с силой провел по лицу ладонью.

– Смотреть на тебя противно.

– Ладно… Вот что я лучше покажу! – он опять побежал в соседнюю комнату. – Смотри, какая бумага красивая!

Бумага была действительно хороша – тонкая, приятная на ощупь, со светло‑зеленым узором в виде стилизованных веточек сосны.

– Это специальная бумага для дружеских писем, – проговорил Симагин. – Мол, дружба наша крепка и не теряет цвета, несмотря на зиму… Хочешь, я тебе на ней письмо напишу?

– Откуда у тебя?

Симагин взял у него листок и перевернул – там были иероглифы, небрежно и изящно написанные то ли очень тонкой кистью, то ли хорошим фломастером.

– Видишь, написано красиво: Такео Сиратори. Это их главный биоспектралист.

– Так ты что же, – со злобой спросил Вербицкий, – и по‑самурайски наборзел?

– Да нет, – смутился Симагин, – по специальности чуток… Помню, первое письмо писал ему, так две фразы ухитрился иерошками. Ну, а потом по‑английски, тут мне Аська первый друг. Она ж на европейских, как на родных, и Антона дрессирует вовсю… А Такео уязвился! В Касабланке подскочил потом и обращение по‑нашенски исполнил…

– А как ты в Марокко‑то попал?

– Чудом, признаться. Это отдельная эпопея… Собственно, там был первый наш международный конгресс. А второй через месяц в Москве будет.

– И как Касабланка?

– Как‑как… – Симагин помрачнел. – Аська уж ругала меня за нее. Ни черта не видел. Бланка и есть бланка, все белое, сверк. Западные немцы тогда потрясающую методику вводили, мы из них вытрясли, что могли. Треп до посинения. Есть там такой мужик – фон Хюммель его фамилия. Ох, башка, доложу я тебе!

Эта болтовня уже прискучила Вербицкому. Вот чем оказывается на поверку мир, наполненный радостью бытия, – миром инфантилизма. Ася не возвращалась.

– А вот и мои! – вдруг вскрикнул Симагин и с просиявшим лицом кинулся к двери.