С триумфом Кортеса двадцатого века Петизо ткнул пальцем на след коровьего копыта потом отпечаток лапки цыпленка, показывая, что скоро мы прибудем домой. Потом дорожка пошла по склону вниз, и в лощине я заметила худых домашних птиц, рывшихся в мшистом сланце. А вскоре показались и хижины, большинство были прилеплены к склону холма, все с крышами из тяжелой зеленой соломы и с крошечными окнами, чтобы не впускать солнце.

Очевидно, жители деревни вели свой календарь, и нас ждали. Дюжина обитателей вышли из домов приветствовать нас в воскресных черных костюмах, ярких цветных пончо и фетровых шляпах. Нас встречали по-чарагвайски, с искренней радостью, громкими хлопками и топотом ног. Удивительно, но несмотря на то, что немногочисленным жителям было под семьдесят, горы зазвенели от смеха и аплодисментов.

Перед комитетом по встрече нас ждало барбекю из точеного камня и железных сеток, не менее впечатляющее, чем на лужайке резиденции или в гасиенде «Дель Ортега». На нем жарился сладкий картофель. Старая леди с волосами, заплетенными в фантастически сложные косички, протянула руки. Петизо помчался к ней, потянув меня за собой. Многословно и подробно на диалекте деревни он, казалось, объяснял не только историю моей семьи, но и давал урок языка. Проскользнуло слово inglesa и «добро пожаловать». Петизо время от времени неистово махал поучительным указательным пальцем. Потом с многочисленными кивками их обоих леди обратилась ко мне.

— Добро пожаловать, сеньорита inglesa, — серьезно сказала она. Я улыбнулась в ответ, но солнечный свет и смех мгновенно померкли. Слово inglesa слишком живо вызывало в моей памяти Джеймса Фицджеральда и его желание избавиться от неэффективной замены Еве.

Но смех в Чарагвае всегда поблизости. Я распаковала холодное мясо, жареных цыплят, рыбные деликатесы, пудинги, которые Чико уложил для меня, и мы все вместе уселись на корточки вокруг огня. Вместо тарелок мы использовали большие полированные плоские камни с мясом, жареным картофелем и артишоками, которые растут здесь в изобилии. Пили мы ледяную воду из горного потока. Я избежала каменных кувшинов с местной огненной водой, которая, как Мораг предупредила меня, крепче солодового виски на ее родине. Радио и часы были распакованы и вызвали неописуемый восторг. Тиканье часов и звуки популярной группы по радио утонули в смехе и разговоре. Если я не забыла о Джеймсе Фицджеральде, то, по крайней мере, загнала его в самый дальний уголок сознания.

Он любит другую — он сам сказал. Он вел себя, как я и ожидала, благородно и честно. Теперь он считает, что для всех лучше, если я вернусь домой. А именно этого я хотела, не так ли?

Я не хотела оставаться. Я хотела бежать из этой страны на вершине бобового стебля. Вернуться в безопасный кабинетик в Лондоне, где я, если получится, встречу хорошего молодого человека и буду жить-поживать.

Но я не могла. Поскольку для меня существует только один человек. Я на мгновение подавилась куском горячего картофеля. Прабабушка Петизо любезно спросила о сеньорите inglesa. Петизо отрицательно покачал головой, сделал большие глаза еще больше и завел другой бесконечный рассказ. Старая леди взглянула на меня с глубоким интересом и состраданием.

Если только, подумала я, улыбаясь и бормоча по-испански заверения о восхитительности картофеля, если бы только я могла возненавидеть Джеймса Фицджеральда. Я была намного счастливее, когда так искренне ненавидела его вначале. Когда я могла раздражаться и возмущаться его резкой критикой моей дружбы с доном Районом, моего незнания правильной комбинации цифр, ношения неподходящего платья, нарушения несчастного hora inglesa, я стояла на твердой почве. Но я не была защищена от его доброты и заботы. Тогда почва колебалась, и моя защита рушилась. Труднее всего в мире, когда с тобой обращается ласково, с состраданием и нежностью мужчина, который любит другую.