Евгений Войскунский. Очень далекий Тартесс
В древние времена это был большой и богатый город, теперь же это бедное, ничтожное, людьми покинутое место, развалин груда... Но в прежние времена этот город в представлении людей имел такое могущество, такой блеск... Авиен. Морские берега
1. ОТ ФОКЕИ ДО ГЕРАКЛОВЫХ СТОЛБОВ
Боги благоприятствовали Горгию. Много тысяч стадиев [стадий – мера длины, равная 177,6 метра] отделяли его корабль от берегов Фокеи, но люди были живы и здоровы. Корабельные бока, плотно сшитые деревянными гвоздями и дорогими бронзовыми скобами, не пропускали воды: двести талантов [талант – древнегреческая единица веса – около 26,2 килограмма] свинца пошло на обшивку, чтобы морской червь не источил, не продырявил корабельного днища. Горгий поднял голову, посмотрел на парус: хорошо ли наполнен ветром. Ходко бежит корабль, шипит вода, обтекая крутые бока. Восточный ветер дует через все Море с берегов Фокеи, несет корабль к Геракловым Столбам. Диомед, топая босыми ногами, взбежал на высокую корму, уселся, высыпал на доску горсть разноцветных камешков. – Сыграем, хозяин? Горгий не удостоил матроса ответом. Задумчиво теребил бороду, вглядывался в холмистый берег, чуть тронутый зарей. Его горбоносое лицо в слабом свете раннего утра казалось оливковым, ночь запуталась в черной бороде. – Положи рулевое весло левее, Неокл, – сказал он кормчему. И резко добавил: – Еще, еще, не бойся потерять берег из глаз, там для нас чет ничего хорошего! Громче заговорила вода под кораблем. За кормой розовые пальцы Эос, предвестницы Гелиоса, отошли вправо. Чистый восход, без тучки. Вот так и держать, так и выйдем к Столбам. Кормчий смочил палец слюной, подставил ветру. Велел справа парус подтянуть, слева отдать. Юркий Диомед, управившись с парусом, вернулся на коему. Сгреб пятерней рыжую бородку, состроил за спиной Горгия зверскую рожу. Пожилой кормчий не выдержал, засмеялся. Потеха с этим Диомедом. Вечно кого-нибудь передразнивает. Особенно смешно изображает он аэда. Вытянет руку и, ударяя по ней палочкой, будто плектром по струнам кифары, споет старческим голосом такое, что самый заматерелый разбойник со стыда закроет голову плащом. Про Данаид, например, и их женихов. Или... Да нет, страшно вымолвить. Как только боги терпят, не покарают нечестивца... А однажды обмотался чьим-то длинным гиматием, наподобие женского пеплоса [гиматий – плащ ниже колец; пеплос – длинное, широкое женское платье], подложил за пазуху тряпья и пошел но палубе, кривляясь и вихляя бедрами, к стойлу, в котором томилась последняя корова. Это он изображал Пасифаю, жену критского царя Миноса, воспылавшую страстью к быку. Матросы с хохота валялись, глядя, как Диомед простирает руки к корове, хватает ее за жилистые ноги и корчится на палубе, представляя, как грешная царица рожает Минотавра – получеловека, полубыка. Помрешь с этим Диомедом. Горгий тоже усмехался в черную бороду, глядя на выходки Диомеда. В тихую погоду часами играл с ним в камешки. Но теперь, достигнув берегов Иберии, сделался Горгий молчаливым и задумчивым. Стоя на покачивающейся корме, глядит и глядит на дальний берег, на синее море – не видно ли чужого паруса. |
