- Ах, Вася, не все ли равно! Я хочу быть с тобой и в тюрьме, и хоть на каторге!

   - Нет, Пашенька! Пришел мой конец. Погулял, и будет! За мои злодейства не каторгой меня пожалуют, а петлей да перекладиной!

   Пашка зарыдала еще громче.

   - А ежели ты любишь меня, как говоришь, то нечего тебе по тюрьмам зря вшей кормить, а ступай в Божью обитель, где до конца дней своих и замаливай перед Господом мои тяжкие грехи!

   Умилившись и расстроившись, я отпустил Ваську с Пашкой в камеру. Исповедь этого человека, его тон, манера себя держать, наконец, эта трогательная любовь потрясли мои нервы. Что Васька был искренен, далек от всякой позы и аффектации, - я не сомневался.

   Да, наконец, последующие две недели, что провел Васька при сыскной полиции, подтвердили это: кроток, вежлив, смирен, задумчив, он словно готовился к смерти, торжественно ожидая этой грозной минуты.

   Бывало, спросишь его: - Васька, может, водочки или чего другого хочешь?

   А он: - Покорнейше благодарим, г. начальник! Какая теперь водка! Время не то для меня настало, о душе подумать следовает!

   Был яркий весенний день, полный жизни, блеска и радости, когда Ваську перевозили в тюрьму и под конвоем выводили от нас на улицу. Я стоял у открытого окна моего кабинета и наблюдал за этим печальным зрелищем: Васька вышел без шапки, на целую голову возвышаясь на толпой. Шел он степенно, не торопясь и, подойдя к тюремной карете, повернулся ко всем, сделал поясной поклон и громко промолвил:

   - Простите, братцы, меня, окаянного! - после чего сел в карету, и она тронулась.

   Глубокое раздумье и какая-то жалость охватили меня. Несмотря на все его злодеяния, Васька не представлялся мне отвратным. Мне думалось: попади этот человек в иные условия, вырасти он в иной среде, просвети он свой разум оплодотворяющим знанием, и явил бы он миру не преступную, а великую душу. Мне почему-то казалось, что именно из такого теста лепит природа больших людей и что в данном случае тесто его было взято сдобное, добротное, да не хватило не то дрожжей, не то растопок для печки, и в результате, - тесто, не поднявшись, скисло.

   Умер Василий изумительно!

   Я не присутствовал на его казни, но товарищ прокурора Ч. с дрожью в голосе и со слезами на глазах рассказывал мне:

   - Привезли его на место казни. Василий был совершенно покоен.

   Исповедался громко и покаялся от всего сердца.

   После исповеди обратился ко мне: "Ваше высокородие, разрешите сказать несколько слов солдатикам?"

   Хоть и не разрешалось это, однако я сделал исключение. Василий обратился к конвою и сказал:

   "Братцы! Вот политики говорят, что вешать людей нельзя, что правительство не имеет на это никакого полного права, что человек - не собака и т. п. Врут они все! Такой человек, как я, - хуже собаки! И ежели не повесить меня, - то много еще крови невинной прольется! Слушайте свое начальство - оно лучше знает!"

   После этого Белоусов опять обратился ко мне:

   "Разрешите, ваше высокородие, не одевать мешка на голову?"

   Я, едва стоя на ногах, смог лишь утвердительно кивнуть головой.

   Василий подошел к виселице, сам влез на табуретку и, отстранив приближающегося палача, сказал:

   - Не погань рук! Я сам все сделаю!

   После чего, расстегнув ворот рубахи, накинул на шею петлю, заправил ее хорошенько, глубоко вздохнул, поднял глаза к утреннему небу и тихо прошептал:

   - Прощай, Паша!...

   Затем сжал плотно веки и, с силой оттолкнув ногой табуретку, повис в петле.