— А кресты — это оружие?

— Как ты думаешь?

— Да.

Сняла их с шеи. Теперь, стоя в одних носках, я поклонилась и терпеливо ждала.

— Ги йв ха, —  сказала она мягко. — Входи.

Я вошла в дом, Эгги закрыла дверь, оставив позади весь мир. Проследовала за ней через маленький дом к крошечной спальне в глубине. Пробивался солнечный свет, яркий от желтых стен. Двуспальная кровать была накрыта стеганым одеялом ручной работы, из сшитых вместе лоскутков разных тканей на нем вырисовывалось дерево с корнями в нижней части и высокими ветвями, тянущимися к подушкам. Комод с зеркалом стоял в углу напротив окон рядом с удобным на вид креслом, в котором, развернувшись на четверть, сидела морщинистая женщина.

Она сгорбилась, заплетенные в косы черные волосы свисали с левого плеча. Никакого намека на седину. Кожа медного оттенка испещрена морщинами, сделавшимися глубже от ветра, солнца и времени. Она повернула голову и, заметив меня в дверном проеме, жестом пригласила войти. Глаза были похожи на яркие черные пуговицы.

— Ги йв ха, —  эхом вторила она дочери. Голос мягкий, с шелестящей модуляцией, какая бывает только у очень пожилых людей, вспомнилось мне. — Ги йв ха. —  Она указала на стоящий рядом стул.

Я села и опустила лицо ниже, чтобы ей удобнее было видеть меня.

— Ли си, —  поприветствовала я. — Бабушка.

— Мою мать зовут Эви Цагалили.  Ева Чикалили, — Сказала Эгги, стоя у двери.

Я вспомнила историю, рассказанную мне Эгги, о маленьком дрозде чикелили,  чей тонкий голосок никто не услышал, когда он предупреждал о пришествии пожирателя печени. — Ли си, —  поздоровалась я, снова наклонив голову.

— Красивая девушка. — Она дотронулась до моей щеки холодными пальцами. Провела по нижней линии челюсти. — Нет. Не девушка. Глаза подводят меня. Ты… стара, — подытожила она. Я бросила на нее быстрый взгляд. Как и дочь, старуха видела слишком много. — Очень стара, — повторила она.

Я уставилась на свои руки, крепко сжимающие колени.

— Под твоей кожей скрыто время. Воспоминания недосягаемы.

— В в, —  ответила я. «Да» на языке моего народа. Казалось, мои кости обдувает ветром, сковывает льдом снежной бури и морозной зимы из давних воспоминаний: долгих переходов, Переселения, Тропы слез. Я вздрогнула и сплела ноги. Вспоминая. Вот те на! Я была там…

Она убрала руку, и все воспоминания разом исчезли.

— Ты должна пойти к воде, — сказала она, имея в виду целительный обряд чироки с ритуальным погружением под ледяную струю.

— На это нет времени, ли си.

Старуха громко выдохнула, не соглашаясь.

— Когда битва закончится, ты придешь сюда. — В этом заявлении слышался не столько приказ, сколько пророчество. Я снова вздрогнула, тело окаменело от холода. — Мы окурим тебя, и дочь отведет тебя к воде. Память начнет возвращаться к тебе.

— В в, —  ответила я.

— Дочь сказала, что ты воительница. Кровь гонит и одолевает тебя. Ты набрасываешься на врага, как дикая кошка на жертву. — Я подняла глаза и увидела, что она улыбается. Два ряда белых зубов как нитки отборного жемчуга. — Иди. Сражайся с врагом. И возвращайся к нам.

Я вышла из дома, не сказав ни слова Эгги, исчезнувшей из дверного проема в комнате матери. Сидя под солнцем на раскаленном крыльце, натянула сапоги и надела всю амуницию. Пальцы дрожали, холод по-прежнему сковывал тело — холод из воспоминаний о голодных временах.