Быстро кинув на меня взгляд, Финней вдруг спросил:

— А что, эта женщина, мисс Нессельрод, она заигрывает с твоим отцом?

— Нет, не думаю. Она, мне кажется, просто очень дружелюбно настроена по отношению к нему. — И, помолчав, добавил: — Мой отец болен. Она знает это.

— Я тоже знаю, — сказал Финней. Потом, подумав несколько минут, тепло улыбнулся: — Я пришел и ушел, сынок, по своим делам, но запомни: в Джакобе Финнее ты нашел верного друга. И если тебе что-нибудь понадобится, приходи к Джакобу или пошли мне весточку — я приду.

Он покончил наконец с мясом и хлебом, вздохнул.

— Люди с запада всегда стеной стоят один за другого. Помнишь, твой отец, не теряя ни минуты, примчался выручать меня туда, где меня придавила лошадь? Он пришел мне на помощь, хотя индейцы были уже в двух шагах, и сам бы я уже точно не смог выбраться. Твой отец — настоящий мужчина! Никогда не забывай об этом!

Внезапно, будто вспомнив что-то, он воскликнул:

— Посмотри-ка вон туда! Это пустыня, настоящая пустыня! И позволь мне кое-что сказать тебе. Ее называют адом, и это отчасти верно. Но здесь идет жизнь, малыш! Понимаешь, жизнь! И ты сможешь жить в пустыне, если будешь хорошо ее знать. Можно жить и в самой пустыне, и вдали от нее, но ты должен изучить ее законы, соблюдать их. Никогда не относись к ней с пренебрежением, сынок. Если ты не будешь уважать ее, пустыня жестоко отомстит, ветер сыграет на твоих ребрах свою мелодию и занесет песком твой череп. Джакоб Финней передаст тебе все свои знания, свой опыт, сынок, усвой их и пользуйся ими.

Дуг Фарлей все еще отдыхал возле скалы. Он посмотрел на меня со своего места, спросил:

— Ну, как там дела, наверху?

— Мы ничего такого не заметили, — ответил я.

— В это время дня вряд ли что-нибудь может произойти, но это вовсе не означает, что они не появятся позже.

— Да, сэр.

— Вижу, ты подружился с Джакобом, малыш? Это хорошо. Финней большой хитрец. Он носом чует место, где может случиться какая-нибудь неприятность.

Фразер сидел все в той же позе, прислонившись спиной к камню и согнув свои острые колени, на которых лежал его неизменный блокнотик, где он что-то старательно записывал. Интересно что? Время от времени он поднимал голову и отрешенно смотрел в небо, о чем-то, по-видимому, размышляя.

Замершие на камнях крохотные ящерицы, изогнув под солнцем свои блестящие спинки, внимательно рассматривали меня. Издалека казалось, будто красно-коричневые гребни скал врезались в небосклон. Но я очень утомился от жары и поискал глазами, где бы можно прилечь и вздремнуть. Все Удобные места в тени были заняты, поэтому я решил залезть в фургон, хотя брезентовая обшивка его не пропускала воздуха и там было, наверное, жарче, чем за его пределами.

Очутившись в фургоне совсем один, я вдруг вспомнил обо всех своих страхах. Захотелось плакать, но могла услышать сидящая возле фургона миссис Вебер, а я не желал ударить в грязь лицом перед мистером Фарлеем и мистером Финнеем. Поэтому, свернувшись калачиком, старался отогнать от себя вид страшных, татуированных лиц индейцев, забыть об их коварстве и недавней стрельбе. Мне так хотелось, чтобы со мной сейчас была мама... Но потом я передумал, потому что она тоже могла бы испугаться... Я подумал о своем больном, израненном отце, спасающемся от жары под фургоном.

Услышав какой-то шорох и открыв глаза, я понял, что все-таки заснул. И спал довольно долго, потому что в фургоне стало темно, а когда я выглянул наружу, отогнув брезент, то увидел, что наступила ночь.

Лошади бродили рядом, пощипывая траву, кто-то налаживал упряжь. Мисс Нессельрод взобралась в фургон и вскрикнула от неожиданности, когда я пошевелился.

— Это я! — успокоил я ее.