Далее, любимым методом Скарлетт наводить порядок в рядах личного состава был мощный удар когтистой лапой. Если Лоренс, двигаясь по коридору, подходил к ней слишком близко, она тут же наносила ему мощный удар лапой с выпущенными когтями. Если она лежала посреди коридора, а Лоренс пытался переступить через нее, вновь следовал удар лапой. Если Скарлетт сидела на спинке дивана у меня над головой, а Лоренс садился рядом со мной, невольно задевая кошку при этом, — опять следовал удар.

Наверняка Лоренсу было очень обидно почувствовать себя незваным гостем в доме, где он прожил двадцать лет. К тому же, когда тебя царапает агрессивная кошка — это очень противно. Но по-настоящему страшно споткнуться обо что-то ночью в темном коридоре и почувствовать, как эти невидимые «царапки», как Лоренс их всегда называл, сдирают кожу с твоей ноги. Знать, что ты в двадцать раз больше, чем они — ничего не значит, если ты, как Лоренс в данном случае, боишься причинить им увечье. И как же теперь поступить? (Я уверена, что Лоренс постоянно задавался этим вопросом.) Убить ее, что ли?

Я делала все, что могла, чтобы примирить их, но вы же знаете, как кошки упрямы, и к Скарлетт это тоже относится. Собаку можно призвать к порядку, шлепнув ее скрученной газеткой, но со Скарлетт этот номер не пройдет. Ее это только ожесточило бы, да и не хотелось мне так с ней поступать.

Лоренс, выросший в доме, где держали собаку, которую в случае плохого поведения именно так призывали к порядку, сделал вывод, что я просто не хочу изменить ситуацию к лучшему. Но это было не так. Я постоянно ломала голову, как помочь Лоренсу ужиться со Скарлетт — и если мне не удавалось найти решение достаточно быстро, то это лишь потому, что мне никогда ранее не доводилось попадать в подобную ситуацию.

Пока Скарлетт была еще маленькая, я жила с Мелиссой, а потом с родителями, но в те времена кошка предпочитала прятаться где-нибудь, если в доме был кто-то, кроме меня. Теперь же она хотела быть со мной всегда, все время, и ей хотелось, чтобы все остальные просто исчезли с глаз долой, пока мы с ней вдвоем.

Единственное место, где Лоренс мог чувствовать себя в безопасности от Скарлетт и ее лап, была наша спальня. Лоренс потребовал, чтобы спальня была «зоной, свободной от кошек». Он сказал, что не хочет видеть кошачью шерсть на постели, и я его вполне понимаю (по крайней мере, я была просто счастлива, что только один Гомер залазил под одеяло и кошачья шерсть скапливалась только на одеяле и больше нигде), и я уверена, что его абсолютно не радовала перспектива драться с тремя кошками за место в постели рядом со мной. Это был честный компромисс, и все же неожиданное изгнание из постели моих кошек, каждая из которых проводила там хотя бы часть ночи на протяжении всей своей жизни, нанесло такую моральную травму всем заинтересованным лицам, какой я просто не ожидала.

Скарлетт была возмущена своим изгнанием и не скрывала этого. Как только я закрывала за собой дверь спальни, она ложилась на пол и громко мяукала, и, если я тут же не впускала ее, просовывала под дверь лапу и громко стучала по полу когтями. «Открой дверь! Открой НЕМЕДЛЕННО!!!» Подозреваю, что именно так Скарлетт представляла себе Нирвану — большая комната, где нет других кошек, а есть только я, и я полностью принадлежу ей одной. И если дверь немедленно открывали и впускали Скарлетт в комнату, у нее появлялась прекрасная возможность заново пережить золотые дни юности, когда она была единственным ребенком в семье. И как бы я ни пыталась ее урезонить и сколько бы раз Лоренс ни кричал: «Ну, хватит!», все было бесполезно. Ее бесконечное мяуканье под дверью спальни раздражало Лоренса больше, чем удары ее когтистой лапы.

Наконец я нашла решение, которое позволило убить сразу двух зайцев. Лоренс обычно ложился спать часа на два позже, чем я, и мы договорились, что, прежде чем лечь в постель, он будет оставлять кошкам в миске небольшой ужин.