Марина посмотрела на всю эту картину и велела метрдотелю и официантке идти за ней в служебное помещение.

— Она за ковер зацепилась, — начал было метрдотель, — шла все, оглядывалась, поднос несла. Ну и…

Официантка держала осколки на подносе и, опустив голову, стояла возле своих начальников.

На осколке пирожковой тарелки была нарисована медвежья лапа с зажатым в ней мороженым.

«Одна из моих самых любимых картинок, — подумала Марина. — Разбила. Вот кляча. Все я, добренькая… Нет, введу я им штрафы, пусть платят за разбитую посуду. Нечего сюсюкать, работать совсем не хотят, на шею сели…»

— Как твоя фамилия? — спросила она у провинившейся официантки, которую приняли в ресторан совсем недавно.

— Кривенко, — всхлипнула девушка, решив, что настал её последний час на этой работе.

— Кривенко? Тогда все с тобой понятно, Кривенко. — Марина усмехнулась.

Официантка была примерно такого же возраста, что и она. Разве что Кривенко — и поругать-то нельзя, что руки кривые.

— Зовут как?

— Валя…

— Вот что, Валя. Ты работать хочешь? — спросила Марина, но посмотрела на «метра».

— Хочу…

— Что такое «профнепригодность» знаешь?

Осколки на подносе Вали Кривенко звякнули, Марина увидела медвежье ушко, носик, расколотый почти на равные части. Это была картинка с медвежонком-бандуристом, тоже очень красивая, Марина её помнила.

Марина разозлилась ещё больше. Работают как попало, выручку не делают, да ещё посуду такую дорогую колотят.

— Ты понимаешь, что тарелочки все эти эксклюзивные, прямо-таки драгоценные тарелочки, — продолжала Марина нудным голосом, потому что её гнев никак не проходил.

Валя не могла сейчас произнести ни слова, хотя, видно, девчонка была прожженная.

— По-моему, ничего ты не понимаешь. — Марина нащупала языком кусок антрекота, который давно застрял у неё между зубов и только теперь выскочил. — Короче, все, я тебя увольняю.

Официантка зарыдала. Платила Марина очень хорошо, и чаевые в «Генерале Топтыгине» были — просто мечта поэта. Где ещё такое же хорошее место быстро найдешь?

Марина села на диван в своем кабинете. Какой позор! Неужели она в свои двадцать три года превращается в противную бабу-скандалистку? В гадкую, вздорную, капризную? Капризную — ещё ладно, но противную! Вздорную!

Никто её на аркане не тянул давать распоряжение, что за разбитую посуду с официантов не будут ничего высчитывать. Сама так решила. А теперь что, вожжа под хвост попала? Капризная? Покобениться захотелось, власть свою показать? Это что — «дорвалась» называется? А сама откуда выползла, кем начинала?

Марина сидела в своем кабинете одна, и никто не видел, как сморщился её нос, как потекли из глаз мутные и злые слезы. Не видел никто из работников ресторана и не знал, как их грозная предводительница может быть недовольна собой.

Марина стукнула кулаком по черной коже дивана. Стыдно, девочка, стыдно. Тем более что всему есть мера. Марина всхлипнула. Нет, она не безнадежная, она хорошая — потому что просто вспомнила, как когда-то сама грохнула поднос, полный посуды, в те далекие времена, когда и Марина, и сестра её работали обыкновенными официантками в ресторане «Зеркало».

«Я хотела вверх, хотела всего добиться, а что вышло? — продолжала разбираться сама с собой Марина. — Стала я самая настоящая эта, как ее… фурия! Беспредельщица.