Дэниел стоял по икры в чистой воде и держал в руке сандалии. Одет он был в просторную футболку. Кожа загорелая. Отвел с лица волосы, глянул на нас чистыми голубыми глазами.

— Я «привет» сказал, — напомнил Джозеф. — Ты глухой или тупой?

— Привет, — ответил Дэниел.

Наклонился, взялся еще за один голыш.

— Ты тут, смотрю, наших крабов пугаешь, — сказал Джозеф. — И нашим морским звездам покою не даешь.

Он взял камень размером с кулак и шваркнул его Дэниелу в заливчик.

— Джозеф, кончай, — прошептал я, а он — ноль внимания.

— Оставь бедную морскую живность в покое, — говорит. — Что они тебе сделали?

А Дэниел на нас даже не смотрит. Вылез из заливчика с другой стороны и пошел прочь.

— Хлюпик, что ли? — сказал Джозеф. Ухмыльнулся. — Похоже на то. — Толкнул меня локтем. — Похоже на то! Глухой, тупой, да еще и хлюпик.

В небе загудел двигатель. Дэниел посмотрел вверх, но это просто самолет делал разворот над морем, прежде чем заходить на посадку в Ньюкасле. Он снова посмотрел на нас.

— Я — Джозеф Коннор! — сказал Джозеф. — А это — мой дружок Бобби Бернс! Ты смотри не оступись, красавчик. Мы ведь можем оказаться поблизости.

Дэниел шел дальше, снова по воде, к своему дому.

Джозеф рассмеялся.

— А с тобой что такое? — спросил он.

— Ничего, — ответил я.

— Ладно. Пусть знает, чьи это места. Эй! — заорал он. — Хлюпик!

Дэниел идет себе и идет.

Джозеф вытащил из кармана нож в ножнах, вытянул его, поднял повыше. Дотронулся до острия и засмеялся сквозь стиснутые зубы.

— Хо-хо, — говорит. — Пошли поиграем в войнушку.

9

Мы пошли в сосны. Земля там была мягкая, свет пятнистый. Тут все любили играть, и именно здесь все играли в войну. Подальше от тропинок были ямы, землянки, окопы. На деревьях висели веревки, некоторые с петлями на концах. На коре были вырезаны имена. Многим из них было уже очень много лет, появились они тогда, когда мой папа сам был мелким. Сколько кто себя помнил, именно тут ребята понарошку сражались с немцами и японцами. Сосны становились Соммой или бирманскими джунглями, побережьем Нормандии, улицами Берлина. Ребята воображали себя ковбоями или индейцами, шли друг на друга с ружьями или томагавками. Они представляли, что они христиане и мусульмане, и рубились в Крестовых походах. Здесь их мучили, вешали, топили, четвертовали. Жрецы-ацтеки вырывали им сердца, древние римляне бросали их на съедение львам, а пещерные люди дубасили своими палицами. Случалось, что тут все прямо звенело от криков: «Хватай! Мочи его! Вздергивай! Умри, негодяй!»

Джозеф швырнул нож, тот впился в дерево. Джозеф как захохочет.

— Валяй, — говорит. — Вытягивай. А там — спорим, ты меня не догонишь!

Я подошел, вытащил нож, и тут он вдруг навалился сзади, выкрутил нож из руки и приставил мне к горлу.

— Медленно шевелишься, малыш Бобби, — говорит. — И моргнуть не успеешь, как я тебе горло перережу.

И опять как захохочет.

— Я еще подумаю, может, стану не строителем, а наемником, — говорит. — Мир посмотрю. Приключения. Война.

Он вогнал нож в дерево.

— Все, ты готов! — крикнул потом.

Мы побежали между деревьями, в руках — сухие ветки вместо винтовок. Спрыгнули в траншею.