Битва разбросала Миляеву дружину: от засеки все разбежались по лесу, а те, что ждали на дороге, сейчас уже должны с добычей мчаться через лес к Божищам. Надо пробираться туда.

На обычной дороге к Божищам сейчас должны быть русы, ехать придется обходным путем. А очень хотелось попасть на ту дорогу и поскорее узнать: хоть что-то удалось?

Опомнившись, Берест попытался осмылить, как все прошло. И вспомнилось кое-что, виденное сквозь ветки засеки, пока русы мчались через реку.

Он или не он?

В одном всаднике на броде Бересту померещилось нечто знакомое. Серая простая свита, на ней кольчуга, сверху тоже серый плащ – ничего приметного, но память отзывалась, как на уже виденное. Лицо всадника закрывала кольчужная завеска – бармица, между нею и краем шлема были видны только глаза – глубоко посаженные, узкие от азарта и веселые. Эти веселье и азарт скрытого под железом лица пугали, будто перед тобой настоящий выходец из Нави.

Неужели снова он? Тот, что разорил Малин? Лют, Свенельдов сын…

Жаль, что не он пустился вдогонку за Берестом. И, будь на то воля Перуна и чуров, уже сейчас Берест мог бы отомстить за Малин и малинцев.

Конь вдруг остановился. Головой к нему, ногами к дороге, на желтой листве лежал лицом вниз кто-то из древлян. Берест пока не так хорошо всех знал, чтобы узнать со спины, но явно же, что свой. Под лопаткой небольшое пятно крови – на бурой грубой вотоле кажется черным.

Соскочил наземь, подошел, придерживая поводья, одной рукой осторожно приподнял голову. Лицо незнакомое. Проверил – мертв. Огляделся, запоминая место – вернуться за телом со второй лошадью, когда все утихнет.

Лишь бы набег удался. Лишь бы жизнями платить не зря…

* * *

Мистина не пошел сам на брод, а остался на ближнем берегу. Четверо телохранителей с поднятыми щитами стояли вокруг него, а он наблюдал, как оружники поднимаются по откосу. Вот сверху покатилась подстреленная лошадь, всадник вылетел из седла, проскользил по грязному склону, но вскочил, с щитом и секирой в руке, и вновь побежал вверх, немного прихрамывая.

Лют на своем чалом был уже наверху, близ самой засеки; управляя конем только ногами, в одной руке он держал щит, в другой сулицу. Метнул в ветви засеки, подхватил из петли секиру и устремился в обход.

«Только бы не нарвался!» – мелькнула у Мистины мысль, и прояснилось смутное неудобство на сердце. Лют оказался отважен почти до безрассудства – не так уж удивительно, при его-то родстве. А его юный ум слишком прямо воспринял слова Мистины, что они двое должны быть в этой воне впереди. Но Мистине ли не знать, как легко и быстро теряют жизнь – в один миг и навсегда… Сколько раз он это видел.

Сзади, с дороги, послышался шум. Мистина обернулся – ему отсюда было видно то место, где остались заводные и грузовые лошади.

Жма! По обе стороны дороги из кустов полетели стрелы, и тут же замелькали меж ветвей лица. Много – будто муравьи из кучи, на дорогу посыпались десятки людей в серых, белых, бурых свитах. На глазах у Мистины четверо из десятка Доброша полетели из седел, а древляне уже бежали к ним, норовя схватить коней. У многих в руках были топоры и копья. Какая-то лошадь мчалась прочь, унося тело, застрявшее в стремени; кричал Доброш, отгоняя к переправе коней с драгоценным грузом, а прочие его люди пытались управиться с пятью-шестью лошадьми, которых приходилось каждому держать.

– Йотуна мать!

Мистина свистнул телохранителям, выхватил меч и поскакал назад, заходя к нападавшим со стороны. Хагни выстрелил с седла, и бородач прямо перед ним упал. Но тут же толпа обернулась к новой угрозе, и перед мордой вороного вырос железный частокол рогатин. Чьи-то руки потянулись к узде, кто-то даже ухватился; сердитый вороной шагнул вперед, древлянин повис на узде, теряя землю под ногами, а Мистина с размаху раскроил ему мечом голову.