А к тому же за этим спокойствием угадывалось бешенство. Всадник на вороном коне нависал над Липняком, как туча грозовая. И по глазам его было ясно: ему нет дела до того, кто стоит перед ним. Он знать не хочет, как тебя зовут и чей ты сын. Ему чего-то от тебя нужно, и он намерен это получить.

– Тебе годков сколько, отроче?

Отрок молчал, и Мистина концом плети приподнял ему подбородок. Серебро холодило кожу, слышался легкий звон колечек на рукояти.

– Лет, спрашиваю, сколько, дитятко?

– Я не дитятко… – пробормотал Липняк, обмирая от собственной дерзости. – Шестнадцатая зима пойдет.

Пятнадцать, значит, хотя на вид меньше. Всего на два года моложе Люта…

– Куда ускакали ваши люди? – спросил Мистина, отгоняя лишние мысли, и лишь плеть, сделанная из обломанной втулки копья, богато отделанной серебром и медью, подрагивала в сильной руке. – Ты ведь это знаешь.

Липняк молчал, но отвести взгляд не мог. Эти серые, как сталь, не знающие жалости глаза завораживали и подчиняли. От всадника исходила повелевающая сила, отчего он казался огромным, как гора, а ты маленьким, как букашка.

– Я хочу знать, куда угнали наших лошадей, – продолжал Свенельдич. – И я это узнаю.

Было ясно: это так. Все будет, как он сказал.

– Но у тебя есть выбор. Или ты скажешь сразу, и тогда останешься цел. Или ты будешь запираться, и тогда… ты все равно скажешь мне все, что я хочу знать, но перед этим будет очень больно. Или первым успеет сказать кто-то из них, – не глядя, Свенельдич показал плетью на двоих весняков. – И тогда ты потеряешь один или даже оба глаза понапрасну.

– Этот малинский! – К ним подскакал другой русин, молодой. – Я его помню.

Липняк еще раз вздрогнул и глянул на второго русина.

Свенельдич-младший! Они оба здесь, сыновья старого волка. Один погубил полсотни лучших мужей деревских, а другой разорил Малин.

Да что же такое? Почему чуры его покинули? Ни в лапах медведя, ни в зимней полынье Липняк, казалось, не мог бы чувствовать себя столь безнадежно пропавшим, чем сейчас, когда эти двое сидели на своих конях по обе стороны от него и поигрывали плетьми.

Он как будто падал в какую-то холодную пропасть и никак не мог долететь до дна. Весь мир исчез – остались только эти двое и неминуемая мучительная гибель. Даже с тех пор как сгинули родичи, впервые Липняк испытывал такое мертвящее чувство своего одиночества перед лицом бездушной, холодной смерти.

Зачавкали по грязи копыта – вернулись с тропы еще с десяток русов. Один подъехал к Свенельдичам.

– Ну? – Воевода подался к нему.

Тот обреченно мотнул головой:

– Засека в лесу. Через тропу с одной стороны овраг, с другой бурелом, не объехать. Оттуда обстреляли. Один убитый, – он оглянулся на лошадь, где через седло было переброшено неподвижное тело. – Дальше я с десятком не пошел. Отрежут и всех перестреляют…

– Пусто б их побрало! – Свенельдич-старший выбранился и в досаде взмахнул плетью в воздухе. Потом перевел дух. – Десятских – ко мне.

Липняк сел на землю – больше не было сил стоять. Несколько русинов съехались к воеводе и окружили их, но отрок не смел поднять голову и взглянуть на них. Перед глазами переступали копыта – вороного и чалого. Кони волновались, чувствуя беспокойство всадников.

– У нас угнали почти три десятка лошадей и с ними один Анундов мешок, – объявил Мистина. – И этот мешок мне нужен, без него дальше не поедем. Поэтому так… Ратияр, ставишь дозоры. Алдан, человек пять на переправе, на всякий случай.