Берест ходил по площадке между валов, отыскивая Липняка. Но никто его не видел и не мог сказать, вернулся ли он. Зато его самого нашел Тверд и повел в обчину.

Миляй сидел на своей лежанке – покрытой овчиной куче лапника. Прежде в длинных избах стояли столы и скамьи для общинных пиров, но их вынесли наружу – ратникам нужно было место где спать, и когда был дождь или сильный ветер, они ели прямо здесь, поставив миски на колени или теснясь впятером-вшестером на земле вокруг горшка. Перед боярином лежал мешок необычного вида: из плотной хорошей кожи, прошитый красной нитью. Кому придет в голову красить в красный нитки для мешка? Это русы совсем умом рехнулись! Куны девать некуда! С одной стороны мешок был небрежно разрезан нетерпеливой рукой, поверх него лежали две небольшие шкурки – вроде беличьих.

Даже в полутьме избы в глаза бросалась их необычайная белизна. Как сливки. Как сметана. Как свежевыпавший снег… Они почти сияли.

– Вот, взяли у них! – Миляй кивнул на мешок. – Присядь-ка. Ты же ведь при князе был, когда боярина Красилу в путь собирали?

– Был. Князь меня с ним хотел послать, да передумал.

– Ты не слышал, о чем они говорили? Князь обещал, что вот Красила назад приедет, может, мечи нам харалужные привезет. Что Свенельд в Плеснеске по зиме их купить собирался, тайком от старого князя тамошнего, и коли их замысел подлый Етону выдать, то он не киянам, а нам отныне верным другом станет.

– Был такой разговор… – стал припоминать Берест.

Володислав не особо стремился сохранять едва приоткрывшуюся ему тайну и не гнал прочь отроков, кого назначал Красиле в бережатые.

– Но только князь не ведал, какие люди те мечи привезут.

– Вроде нет… Но ему тот русин сказал… которого на страве зарубили…

Берест невольно зажмурился: он своими глазами видел тучное тело Сигге Сакса и его голову с длинными, спутанными светлыми волосами – в трех шагах, отдельно.

– Он сказал, что будто покупать те мечи Свенельдовы люди будут за скору какую-то дорогую. Уж не она ли это? Вроде про горностаев речь шла, только не простых, а из дальних краев каких-то, чуть ли не за хазарами.

Берест взял с мешка легкую белую шкурку, повертел. Выделана очень хорошо, но сама шкурка едва ли того стоила: мех не густой, явно ломкий. Забавное черное пятнышко на конце хвостика.

– Так… за дорогую. Дорогая скора – это куница. Или соболь. А это что? – Берест бросил шкурку назад на мешок. – Может, они стоят чего… я не ведаю.

– Что делать-то нам? – Миляй, непривычный решать такие дела, вопросительно взглянул на него. – Если так, если эти русы ехали не воевать, а мечи покупать… Приедет Красила к Етону, что скажет? Одни слова! А докажет чем? Да вот чем! – Миляй показал на мешок. – Шкурками этими. Мол, вот такой товар кияне привезут на мечи менять…

– Да, оно бы неплохо. Но ведь Красила-то давно уехал.

– До места не доехал еще. Ему ехать от Искоростеня сперва по Ужу вверх, потом по Случи вверх. Пока еще догребет.

– Ты чего хочешь-то от меня? – Берест взглянул ему в глаза. – К князю, что ли, отправить шкурки?

– К князю – да. Пусть решает с ними, он разберется, чего они стоят. Нам здесь с них никакой корысти – там если сорочок, так на кожух не хватит. Дитяте разве малому. Да пока ты до князя доберешься – поздно будет.

– Чего – поздно?

– Свези ты Красиле шкурки две-три.

– Куда – Красиле? – не понял Берест. – Ты ж сам сказал, он в Плеснеск уехал.