Липняк молчал, не пытаясь больше поднять глаз. Над ним издеваются. Какая от него помощь, щенка слепого? Сколько ни учил отец его, сынка единственного… И себя-то не уберег…

– Ты можешь им помочь. Хочешь, чтобы они получили свободу и вернулись домой?

Вот тут Липняк поднял взгляд. Старший воевода смотрел на него не как поначалу: его серые глаза казались понимающими и добрыми, лишь чуть отстраненными. Поневоле возникало чувство: это друг. А с таким могучим другом сам Змей Горыныч не страшен…

Только он сам и есть Змей Горыныч.

– Сдается мне, брате, он нам не верит, – воевода мельком глянул на своего младшего брата: тот смотрел на Липняка с лукавой улыбкой на ярких устах. – А напрасно. Мы ведь ему предлагаем честную сделку. Он показывает нам дорогу к тому месту, где держат наших лошадей, а я даю волю его матери и двум сестрам. Сразу, как только вернусь в Киев. Да неужели свои мать и сестры не стоят в его глазах каких-то чужих лошадей? Что покон родовой об этом говорит?

Липняк не хотел ему отвечать, но в памяти само собой всплыло крепко затверженное еще в раннем детстве. «А се покон седьмой – род свой превыше всего береги, во всякой беде родичам помощь подавай по всем своим силам».

– Послушай, отроче! – ласково, как родному меньшому брату, сказал Лют и даже слегка наклонился к пленнику. – Мы тебе истовое дело предлагаем. Твоих мать и сестер жидины увезут на Волгу, продадут за море Гурганское, и будут они там всю жизнь сарацинам ноги мыть. И все такое. И по тебе плакать, потому что ты умрешь прямо сегодня, еще и звезды не взойдут. И очень больно умрешь. А кто-то из тех двоих, – он кивнул в сторону, где сидели двое других пленников, – все равно покажет это ваше урочище. Второй глаз пожалеет, как первый вынут ножом каленым. И мы вернем наших лошадей. Но только ты умрешь, отчаянно желая смерти поскорее, а твои женщины сгинут в чужих краях. А можешь ведь жить дальше. Со всей семьей. Разве не лучше?

Все это Липняк видел очень хорошо. И мучительную смерть, и возвращение домой, в Малин, чтобы снова жить с матерью и сестрами… Эта прежняя жизнь и сейчас еще казалась ему совсем близкой, как будто она потерялась где-то неподалеку. Нужно лишь чуть подождать – она вернется.

Берест сказал ему, что так оно и бывает. К тому, что жизнь изменилась навсегда, привыкают не сразу.

– Вы…

Он запнулся, не смея в лицо сказать Свенельдичам «вы обманете».

– Думаешь, мы лжем? – безо всякой обиды отозвался старший. – Напрасно. Посмотри на меня.

Он сказал это мягко, без давления, но в низком уверенном голосе его была колдовская сила. Простым словам она придавала силу не приказа даже – заклинания, способного передвинуть и дерево.

Липняк поднял глаза, будто очарованный. Медленным, плавным движением Свенельдич-старший вытянул из ножен свой меч. Черные разводы на клинке – будто прожилки в гладком дереве, «яблоко» и перекрестье – черненого серебра с варяжским узором.

– Если я солгу, то да не подаст мне помощи Перун, да не защитит меня мой щит, да поразит меня мое же оружие, – произнес Мистина и с благоговением слегка прикоснулся губами к основанию клинка. – Такой клятвой скрепляют договоры между державами. Если ты думаешь, будто я могу нарушить ее из-за отрока вроде тебя, то ты глупец. И род такого глупца не достоин спасения.

– Так ты правда… их отпустишь?

– Правда! – Мистина улыбнулся, будто переводя торжественное обещание на понятный простаку язык.

Липняк невольно следил глазами за мечом, пока воевода убирал его в ножны.