В этой веси Берест пролежал в жару три дня. Он даже был в сознании, но от слабости не мог поднять головы. Хозяйка поила его отваром брусничного листа, настоем бузинного цвета. Днем и ночью, наяву, во сне, в полубреду – Береста не оставляла мысль о дороге. Закрывал глаза – по сторонам неслись желтые полуоблетевшие деревья, навстречу мчались ветки, внизу чавкала грязь под копытами Рыбы. «Надо спешить!» – билось в голове. Слышались ржанье, громкие голоса поблизости, произносящие непонятные слова на варяжском языке… Иной раз мягкая женская рука касалась его лба, протирала влажной ветошкой, подносила какое-то питье…

– Шкурки мои где? – то и дело спрашивал он.

– Все здесь, не тревожься, – отвечал незнакомый девичий голос. – Лежи тишком.

Потом появился Косач.

– Да вот они, шкурки твои! – тот показал, что две белые шкурки лежат под подушкой, набитой уже свалявшимся пухом рогоза. – Что ты, как оборотень о своей кожурине…

Берест сжал мягкую пушнину горячей рукой, и явь опять тихо уплывала в марево. Марево было не черным, а тускло-огненным, с неприятным зеленоватым оттенком.

Только на четвертый день Берест наконец встал, а на пятый смог пуститься в путь.

– Обогнали они нас уже, – теперь, когда они покинули весь, рассказал Косач. – Как ты свалился, я смекнул: дорога тут рядом, могут и сами здесь встать. Отвел лошадей в лес, сам при них два дня просидел. Те и правда переночевали, да тебя не тронули. Лежит отрок хворый, чего им? Талица сказала, они сунулись в избу, тебя увидали, заразы испугались да ушли. Не спросили даже ничего.

– Какая Талица? – Берест вспомнил девку лет четырнадцати, мельком виденную в избе.

– Да дочка… хозяйкина… – Косач отвел глаза. – Добрая девка такая. Ну, а как они утром ушли, я с лошадьми воротился.

– Постой… – Берест, еще плохо соображая, обернулся к нему. – Ты видел, как русы прошли?

– Ну?

– И что? Они, выходит, на… на сколько дней от нас отстали?

– На… – призадумался Косач. – На два. А теперь уж обогнали на два дня.

– Как же у них так быстро выходит? Они уже дня на четыре должны отстать! Мы же о двуконь!

– Так и они!

– А их сколько?

– Человек сорок. Я не считал всех-то.

– Сорок человек – о двуконь? Мы же тридцать голов у них угнали!

Косач только развел руками: а мне почем знать?

Теперь Берест и Косач шли следом за своими врагами. Расспрашивая в весях, где русы уже проехали, скоро они выяснили немало. И Мистину, и Люта знали в лицо. Значит, Берест не ошибся, когда на переправе узнал Свенельдича-младшего. Но здесь оказался и старший! Теперь при них было лишь сорок человек – около десяти, выходит, они на Моравской дороге оставили. Но у этих сорока человек была при себе без малого сотня лошадей. Выходит, угнанных они вернули? Как это вышло? Что с Миляем, Божищами, всеми людьми? Об этом никто по пути не знал: кияне не вступали в беседы с весняками. Береста разрывало на части от беспокойства: хотелось скакать назад, чтобы узнать, как там свои, но ему же нужно добраться до Плеснеска, найти там Красилу и передать эти две клятые шкурки! «Крысы белые, белки бесхвостые, кому от них какая польза! Ну их к летуну, одно беспокойство!» – бранился он, но не смел нарушить приказ Миляя.

Кое-чем их подкармливали по пути в весях, куда просились на ночлег: покон гостеприимства все помнили. Раз застрелили двух глухарей. Общипали несколько кустов зрелой лещины, так что в целом не голодали.