— пели в честь жениха и невесты охмелевшие смоленские паны, подставляя кухали и келики под струи вина и меда. Кмитич же ничего не съел из всего этого изобилия. Всю свадьбу, промелькнувшую перед его глазами как-то на удивление быстро, он молча восседал за столом, лишь иногда пригубляя вино из серебряного кубка, вставал, кланялся поздравлявшим его гостям, поворачивался, целовал невесту… Пару раз жених с грустью думал о том, что как бы было хорошо, если бы рядом с ним сейчас сидела Иоанна Радзивилл и смотрела б на него своими янтарного цвета умными глазами, мило и чуть-чуть грустно улыбаясь… Гости ели, пили, веселились, даже не подозревая, что всему этому вскоре придет конец.

Глава 5

ЗАБОТЫ ЯНУША РАДЗИВИЛЛА

Огромный и тучный, как медведь, с пшеничными усами и выстриженным на макушке уже наполовину седым, некогда янтарным чубом, гетман Януш Радзивилл смотрелся значительно старше своих сорока двух лет. Он тоже, словно жених, восседал во главе стола своего кабинета с серебряным кубком легкого кенигсбергского, или крулевецкого, как угодно, вина. Однако в Вильне было не до веселья. Глубокие морщины испещряли высокий лоб гетмана, глаза опухли, словно после бурной пьянки, но лицо было бледным, как мел. Десять нахмуренных полковников угрюмо сидели на высоких стульях вдоль стола. Все внимательно слушали недобрые вести, зачитываемые гетманом.

— У нас на руках достаточно точные известия о перемещении московской армии, — глухо звучал в притихших хоромах голос гетмана, — 9-го июня царь давал отпуск под Дорогобуж воеводе Большого полка князю Черкасскому со товарищи, а 10-го и сам выступил из Вязьмы, пославши в Русь к гетману Богдану Хмельницкому свое государево жалованье золотыми на все войско запорожское. 10-го июня царский стан был в селе Семлеве, в двадцати верстах от Вязьмы. 11-го в веске Чеботове, в двадцати верстах от Семлева. Все эти вески, милые мои спадары, на большом смоленском тракте. Получено известие о сдаче Невеля воеводе Шереметеву, которому отсюда же послана была царская грамота «с похвалой». Из Дорогобужа между тем писали, что наши части пришли в веску Березникову, что в двадцати верстах от Дорогобужа. Царь велел Дорогобужскому воеводе Петру Шереметеву идти с сотнями и сотней рейтар на наших людей, которые спешно отступили, ибо мало их было слишком. 12-го июня царь уже в Болдине, в монастыре, в десяти верстах от Дорогобужа, а 13-го прибыл в Дорогобуж, под которым его встретили бояре и воеводы с полками, большим, передовым и ертаульным. На следующий день получено известие о добровольной сдаче города Белого. В тот же день, оставив в Дорогобуже воевод Несвицкого и Пущина, пошел царь из Дорогобужа к Смоленску. Это, паны мои любые, на востоке. На юге казаки Золотаренко вторглись в Гомель.

— Бои идут в городе, но замок оккупантам взять не удается, — продолжал гетман, — там у нас гарнизон в две тысячи человек из наемных немцев, венгров и рота татар. Добрые солдаты. Они продержатся долго. Хуже со Смоленском. Гарнизон там немногочисленный, около пяти тысяч был, хотя тоже добрый: есть пушкари хорошие, польская пехота Мадакаского и Дятковского, немецкая пехота Корфа, казаки, гусары. Однако, по расшифрованным письмам Обуховича, тамошняя фортеция в крайне запущенном состоянии, и помочь им нечем. Старобыховскую фортецию вновь осадили казаки Хмельницкого. Но из-под стен города приходят пока добрые новости: немногочисленный гарнизон с успехом отбил первый штурм, сделал удачную вылазку, оставив груды неприятельских трупов под стенами города, и взял пленных. Но как долго быховцы там продержатся — один Бог ведает.

— Короля просить надо людей дать! — громко сказал великий подскарбий Винцент Гонсевский, который до сих пор тихо сидел, подперев чистый высокий лоб рукой, глядя в стол.

— Короля? — гетман поднял на товарища тяжелый взгляд.