Девушка, казалось, онемела. Сирена легонько встряхнула ее, но Танди по‑прежнему не отвечала.

– Может быть, это действует так же, как интеллект косящих глаз? – предположил Загремел. – Остается в мозгу, пока это не извлекут?

– Обычно тыквы так не действуют, – озадаченно возразила сирена. – Конечно, мой опыт личного общения с ними невелик, поскольку я живу одна и некому было бы вывести меня из транса. Но однажды, когда еще обладала своими чарами, я встретила одного человека, обыкновенца. Он сказал, что тыквы похожи на компьютерные игры – что‑то вроде обыкновенной магии, в которой он, похоже, разбирался, – только еще более захватывает. Он говорил, что есть люди, которых это просто зачаровывает.

– Танди выросла в пещерах. Она почти не знает Ксанфа. Она наверняка во многих отношениях очень уязвима. Что бы она там ни увидела, это все еще владеет ее разумом.

– Должно быть, так. Обычно люди не помнят, что видели там, внутри, но возможно, так бывает не всегда, тот же самый обыкновен рассказывал мне о тех, у кого крыша поехала. Я думаю, это те, кто... ну, я не совсем хорошо это себе представляю. Но похоже, воспоминания о видениях возвращаются к ним, когда их крыши становятся на место. Может, Танди...

– Я загляну в эту тыкву и сотру в порошок все, что могло ее потревожить, – сказал Загремел. – Тогда она будет свободна.

– Загремел, ты там можешь остаться без тела! Я никогда не заглядывала в тыквы, но думаю, что там действуют другие законы, неизвестные нам. Ты и сам можешь там застрять. Это было бы катастрофой.

– На этот раз я буду осторожнее с трофеями, – отозвался Загремел и уставился в глазок гипнотыквы.

Он оказался в черно‑белом мире. Перед черной деревянной дверью белого дома. Стояла полная тишина, а воздух был холоден и свеж. Где‑то вблизи ощущались странные, ничего хорошего не предвещающие вибрации; слабо пахло разлагающейся падалью.

Загремел облизнулся. Падаль всегда пробуждала в нем чувство голода. Но ситуация не вызывала доверия. Танди здесь, разумеется, не было, и он не видел вокруг ничего, что могло бы объяснить ее состояние. Ничего, что могло бы напугать или привести в ужас. Он решил уйти.

Однако пути назад он не нашел. По крайней мере, пути очевидного. Он был заперт в своем видении – разве что войти через эту дверь и снова повернуться к ней лицом, не сознавая, что делает. Но тогда через нее же можно и выйти. Обычно через дверь можно попасть из одного места в другое.

Загремел взялся за металлическую ручку. Ручка ответила на его прикосновение маленькой молнией. Он попытался разжать руку и выяснил, что не может этого сделать. Рукавиц на нем не было; вероятно, он их где‑то оставил. Боль от электрического разряда пульсировала в пальцах, своей особенной магией заставляя могучие мускулы застыть в напряжении. На него накатила волна боли; его черная рука теперь светилась красным – контраст особенно яркий в сравнении с одноцветным окружающим миром.

Загремел сильно рванул за ручку. Дверь слетела с петель, боль утихла, красное свечение угасло. Пальцы огра наконец расслабились, и он отшвырнул дверь прочь.

Перед ним тянулся длинный пустой коридор, пронизывающий насквозь какой‑то мрачный дом. Из глубин его донесся жуткий утробный рык. Похоже, выхода здесь не было – Загремел был уверен, что не слишком долго бродил по тыкве. Однако все это представлялось ему довольно приятным, и, в конце‑то концов, это единственный путь. Загремел вошел внутрь.

Сквозняк зябко взъерошил шерсть у него на ногах. Запах разложения усилился. Пол содрогнулся под тяжестью огра. Рев прозвучал снова.

Загремел двинулся вперед с единственным желанием – выбраться из этого весьма интересного своей мрачностью, но абсолютно ненужного ему в данный момент места: он тревожился за Танди.