В лицее Карла Великого, где прилежно учится Огюст, царит суровая дисциплина. Иезуиты из конгрегации контролируют это заведение, как и все остальные школы Франции, внушая дух безропотного повиновения. Здесь можно читать только дозволенную, безупречно легитимистскую литературу. В это время иезуиты создали во Франции особые общества «хороших книг», «хорошей литературы», «хорошей науки». Но, как ни урезывались свобода печати, либеральные газеты все же издавались и вели слегка завуалированную, но упорную антироялистскую пропаганду. Памфлеты Поля-Луи Курье, в которых он в блестящей стилизованной форме народной речи из писем некоего винодела из Шавоньер разоблачал Реставрацию, эмигрантов, церковь, передавались из рук в руки. Необычайной популярностью пользовались песни Беранже. Неотразимая, убийственная ирония его блестящих стихов наносила роялистам страшные удары. Ненависть к Бурбонам нигде не проявлялась столь пылко, как среди учащейся молодежи Парижа. Студенты и лицеисты с восторгом вкушали плоды освободительных идей. Они были тем более привлекательны, что молодежь от них оберегали особенно рьяно, усиленно, но напрасно прививая ей любовь к богу и королю. Ежедневная месса, частые и долгие религиозные церемонии вроде благодарственного молебна по поводу рождения «дитя чуда» герцога Бордосского только усиливали обаяние либеральной и патриотической пропаганды. И для Бланки церковь все больше становилась символом, орудием деспотизма.

Впрочем, власти пытались использовать совсем иные устрашающе-назидательные церемонии, такие, как публичные казни своих противников. Именно для этого устроили казнь четырех заговорщиков из Ла Рошели 21 сентября 1822 года. Молчаливая толпа заполнила набережные и улицы на пространстве от тюрьмы Консьержери до Гревской площади перед парижской Ратушей. Люди забирались на крыши, заполняли мосты и толпились вокруг Нового рынка. Было воскресенье, пять часов вечера. Раздавался только стук тяжелых колес, окованных железом, и звон копыт о мостовую. Окруженные конными жандармами, две повозки приближались к Гревской площади. Позади рядов войск, построенных в каре, в толпе — группа учеников из лицея Карла Великого. С ужасом молча смотрят они на происходящее странное зрелище. Среди них — невысокий, светловолосый семнадцатилетний Огюст Бланки, на бледном лице которого застыло напряженное внимание. Юноши перешептывались, обсуждая слухи о секретной организации «карбонариев». Этим итальянским словом называют членов таинственной революционной организации. Известия о раскрытии их заговоров против королевской власти в этом году поступают одно за другим, и за каждым следуют все новые казни. Говорят, что несколько сотен тысяч их действуют в стране, чтобы свергнуть Бурбонов и вернуть Франции свободу...

Рауль первым из осужденных поднимается на эшафот. Обращаясь к толпе, он громко кричит: «Да здравствует свобода!» Раздается глухой стук падающего ножа гильотины. Затем наступает очередь Губэна, за ним — Помье. Последней жертвой был глава и вдохновитель заговорщиков Бори. «Помните, — кричит он, — что сегодня здесь проливается кровь ваших сынов!» Многие в толпе обливаются слезами, и ни одного одобрительного возгласа, ни одного приветственного крика во славу короля. Ужас, злоба, ненависть к палачам — общее настроение.

Эта тягостная сцена запомнится Бланки на всю жизнь. В момент казни он дал себе торжественную клятву отомстить за смерть четырех мучеников свободы. Это был день рождения Бланки-революционера.

Карбонарий

В 1824 году Огюст Бланки окончил лицей Карла Великого. Один из наиболее способных, если не самый способный ученик выпуска вступает в самостоятельную жизнь. Перед ним открылась перспектива благополучного, а может быть, и блестящего устройства своей личной судьбы.