Однако по мере дальнейшего пребывания в Сент-Пелажи Бланки как бы смягчается. Он выходит из состояния полной замкнутости и сознательной самоизоляции, в котором он находился в первые месяцы. Дело в том, что само положение в тюрьме побуждало его не столь мрачно и безнадежно смотреть на положение во Франции. Вначале Бланки оказался самым молчаливым и наименее общительным из заключенных. Постепенно, через посредство некоторых друзей, он все же начинает общаться с другими обитателями Сент-Пелажи. Уже в 1861 году туда же посадили, например, его друга Эмиля Вильне-ва, осужденного за «оскорбление» церкви. Он и знакомит Бланки со многими из заключенных. Стараниями императорской полиции здесь оказалось много людей, представлявших цвет французской радикальной интеллигенции. Особенно много здесь было журналистов. Почти все газеты и журналы, пе являвшиеся выразителями официальной линии, оказались представленными здесь, как правило, за публикацию разного рода неугодных властям материалов. Сюда попало и немало литераторов, например поэт Катюль Мендес. Постоянным гостем Блапкп становится Жан Доллен, молодой и талантливый писатель и журналист. При появлении его в камере Бланки начинал даже улыбаться — явление для него редчайшее. Доллен стал любимым партнером Блапки в игре в шахматы. Долгими часами сидели они, склонившись над шахматной доской. Постепенно в нем просыпается любовь к серьезным научным разговорам, философским и литературным спорам.

Именно пз воспоминаний бывших узников Сент-Пе-лажи можно получить, например, представление о литературных вкусах Бланки. Дело в том, что он вообще не считал художественную литературу серьезным делом. Для пего это скорее приятное развлечение, отдых после серьезной умственной работы. Поэтому уместно говорить пе о литературных взглядах, а о вкусах, склонностях Бланки. Вообще собственные статьи и выступления Бланки свидетельствуют о его высокой культуре. Кроме французского, он знал латынь и английский язык. Читал Тацита, Вергилия и Горация в оригинале. Уважение к Тациту понятно, ибо это как-никак политика. Но Гораций, воспевавший лишь радости жизни, этот сладострастный сибарит, чем он мог увлечь Бланки? Озадачивает также вкус Бланки в отношении французских писателей, которые жили и творили в ту же эпоху, были современниками Бланки. Он крайне отрицательно относился к величайшему французскому писателю века, к Бальзаку! Бланки обвиняет его... в клевете на человечество и считает, что Бальзак проповедует культ денег. Он отказывается понимать его великие творения, упрекает его в подстрекательстве людей к борьбе против друг друга! Последний упрек особенно парадоксален, если учесть, что все содержание, весь смысл жизни Бланки выражались в беспощадной борьбе не только против отдельных людей, по против целого социального класса — буржуазии, которую он даже стремился вообще уничтожить.

Лучшим романистом своего века Бланки считал Поля де Кока, слащаво-фальшивыми, сентиментальными романами которого зачитывались русские барыни прошлого века, не решаясь, впрочем, давать эти книги читать своим дочерям из-за их пикантного содержания. Этот защитник аморализма и эгоизма буржуазной золотой молодежи вызывал негодование и презрение у В. Г. Белинского! Совершенно необъяснима слабость Бланки к писателю, явно оправдывавшему мораль и нравы того общества, которое Бланки решительно отрицал. Никто из биографов великого революционера даже пе пытается разгадать эту загадку, если не считать замечания С. Бернстайна о том, что «ответ, возможно, мог бы дать психоанализ».