После нескольких дней в доме предварительного заключения они оказались в тюрьме Ла Форс. Если не считать короткого ареста во время путешествия в Ницце, то это первое настоящее знакомство Бланки с настоящей тюрьмой. Тюрьма находится на улице Сицилийского короля в районе Марэ. Здесь возвышается мрачный четырехугольный старый особняк, построенный еще в эпоху Возрождения н считавшийся одним из самых красивых в Париже. Тюрьма сохранила имя первого владельца здания и после того, как Людовик XIV превратил этот огромный дом в место заключения. В 1831 году оно выглядело крайне мрачно, особенно из-за того, что его большие окна были прикрыты накладными деревянными щитами. Сверху они пропускали немного света, но не позволяли заключенным видеть окружающий мир и не давали возможности увидеть их самих с улицы. Для молодого революционера первая тюрьма — серьезное испытание. Она как бы говорит ему: вот что тебя ждет, если ты будешь продолжать бороться против власти. Очень часто этого достаточно, чтобы человек предпочел спокойное существование, хотя для этого и придется пойти па отказ от убеждений, надежд, стремлений, от казаться от самого себя. Такой вопрос, естественно, встал и перед двадцатшпе-стплетнпм Бланки. Тем более интересно его поведение в момент, когда после недавней победившей революции он вдруг оказался жертвой продолжения борьбы за дело, за которое он сражался в июльские дни.

Бланки спокойно переносит обрушившийся на него удар, в то время как его родные и друзья крайне встревожены. Старший брат Адольф выражает свое возмущение письмом в газету и требует освобождения Огюста. Мадемуазель Монгольфье немедленно пишет ему и предлагает свое содействие с целью освобождения. Характерно, что Бланки отвечает не сразу и пишет ей только 6 февраля: «Тысячу раз прошу извинить меня, но я очень ленив. К тому же нас 15 человек в камере размером с ваш салон. Здесь также 10 коек, печь, три стола, 12 стульев. С 7 утра до 10 вечера раздаются такие крики, гомон, шум, что невозможно услышать друг друга.

При всем желании невозможно даже читать, и к тому же я ленив. Знайте, что я приведен к чисто животному материальному существованию: для этого здесь сделано все. Я весьма благодарен вам за то, что вы хотите сделать для меня. Но, по правде говоря, не хочется сознавать, что вы будете прилагать усилия совершенно бесполезно... Все идет нормально в соответствии с последствиями июльской революции, и мне становится менее горько при мысли, что мы страдаем вместе с народом...»

Бланки просит передать друзьям, чтобы они не сокрушались о его участи, и дает понять, что он знал, на что шел. Он спокойно сообщает также, что формальный повод для его заключения лжив, ибо всем известно, что его не было в Сорбонне, когда там происходили волнения. Его истинная вина — активное участие в революции. «Здесь, — пишет он, — имеется множество людей, сражавшихся в июле. С каждым днем их становится все больше среди арестованных под разными предлогами. В Ла Форс сейчас заключены около 50 участников революции».

Слабое здоровье Бланки, особенности его организма, не выдерживающего обычную пищу, делают его заключение в битком набитой камере особенно тяжелым. Власти к тому же применяют гнусные средства «перевоспитания» молодых революционеров. Их помещают вместе с уголовниками, которые в угоду тюремному начальству подвергают студентов самым мерзким издевательствам. Тем более поразительна выдержка Бланки. В тюрьме к нему попадает номер газеты «Насьональ», в которой префект полиции Бод в связи с протестами родственников заключенных успокаивает их лживой басней о якобы райских условиях содержания молодых людей. Бланки немедленно пишет письмо в «Насьональ», и газета печатает его. Он разоблачает наглую ложь полицейского чиновника. В этом письме особенно показательно другое: Бланки твердо заявляет, что сломить волю революционеров властям не удастся.