Ну уж дудки!

— Не стоит у тебя — так и скажи… Патрик.

— А ну стой! — взревел он. И вскочил, едва не опрокинув кресло. Но поздно.

За ее спиной защелкнулся замок, Инга летела по коридорам, открывая двери, потом через ступеньку по лестнице, через крутящие двери на улицу, вдохнуть прохладный воздух. Жарко. Расстегнула до конца куртку и быстрым шагом пошла к машине.

А там, опершись руками с телефоном о руль, быстро набрала сообщение.

Инга: Я расстегиваю твои брюки. Какие на тебе трусы? С Патриком?

Патрик: Ты где? Где ты, блин?!

Инга: Далеко. И рядом. Ты чувствуешь мое дыхание? Как мои губы касаются твоего члена сначала через тонкую ткань белья. А потом… потом я медленно стягиваю вниз и обнажаю его. Ты красивый, мальчик мой.

Патрик: Ты хочешь, чтобы я сдох?! Где. Ты.

Инга: Не надо было меня выгонять.

Патрик: Вернись. Пожалуйста.

Инга: Ты видишь мои губы совсем рядом с твоим пахом? Как медленно мои губы приближаются к твоей плоти? Я облизываю губы. А скоро буду облизывать… знаешь, что?

Патрик: Я сдохну сейчас! Хочу тебя…. Умираю, как хочу.

Инга: Покажи, как. Пришли мне фото себя.

Они замерли оба. Он, в белом велюровом кресле. И она, на черном кожаном сиденье авто.

Он встает. Бутылку минералки из холодильника. Выпить половину. Потом ее же приложить к затылку. Нет. Не трезвеет. Потому что пьян он не только текилой.

В темноте салона авто не видно, каким темным горячим румянцем пылают ее щеки. Ты же не сделаешь этого? Или сделаешь? Насколько ты пьян?

Очень. Потому что приходит фото. Расстегнутых мужских брюк, спущенных трусов — темно-синих — и того, что все это венчает.

Инга медленно сползает по сиденью. Почти под руль. Развидьте мне это… как теперь куда-то ехать?! Когда больше всего хочется вон из салона машины и туда, обратно, к нему, когда он такой, такой…

Патрик: Довольна?!

Инга: Паша, будь хорошим мальчиком, поласкай себя.

Возбуждение горячим тугим комком бьется внизу живота, болезненно отдаваясь во всем теле, до кончиков пальцев. Он этим не баловался черт знает сколько лет, и вот теперь… Дожил. Доигрался. Да кто б ему сказал… Не поверил бы…

Инга: Пришли мне еще фото. С рукой.

Патрик: Ты тоже. Играем на равных.

Задние стекла тонированные. На ватных ногах Инга перебирается на заднее сиденье. Какое получается фото, даже не смотрит — снимает не глядя. А получает ответ.

То же и рука. Манжет белой рубашки с запонкой — почему-то за это цепляется взгляд. Опять манжеты, черт бы их подрал. А смотреть дальше, на другое, вообще не-воз-мож-но. Потому что фантазий уже не хватает, они не дают того, что хочется. А хочется ощутить эту тугую налитую спелость губами. Языком. Хочет этого не меньше, чем он. Взять и наполнить свой рот им.

Тяжелый морок похоти прерывает писк очередного сообщения.

Голосовое. Палец дрожит, скользя по экрану. И звучит его голос, хриплый, задыхающийся.

— За все, что ты со мной сегодня творишь, ты даже не представляешь, что я… с тобой… сделаю… — голос его сбивается, сообщение заканчивается. При мысли о том, что он там и в самом деле ласкает себя, становится жарко уже совсем невыносимо. Теперь и думать бессмысленно о том, чтобы бежать к нему. Ноги просто не удержат.

Патрик: Где твои руки?

Инга: Там же, где и твои.

Патрик: Ласкай себя, девочка моя. Давай вместе.

После он с остервенением вымылся в душе, рухнул на постель и мгновенно уснул. А ей еще пришлось тащиться полчаса домой. Предварительно лишь вытерев дрожащие руки влажными салфетками.

***

Утром голова болела, но умеренно. Думал, будет хуже.