Как я уже говорил, можно избавить себя от утомительной и малоприятной процедуры выкуривания лисы из норы, а также и от изнурительного труда по перерыванию подземных ходов и выходов, запустив в нору таксу, которая в данном случае выполнит ту же роль, что и хорек, выгоняющий кролика из его жилища. Как только рыжая выскочит из убежища, немедленно бейте ее, и лучше всего дробью № 4.

Ставят на лису и капканы, заманивают в ловушки, как волка, используют отравленную приманку, соблюдая аналогичные меры предосторожности, ибо животное наделено не только незаурядным умом, но и тонким нюхом. Устраивают на лису и облавы с собаками, убивают из засад, но искоренить это зло очень трудно…

Когда лиса охотится, она подает голос, точь-в-точь как идущая по следу гончая.

Однажды в Солони я оказался на дороге, обсаженной с двух сторон молодыми, очень густыми елочками, и услышал короткий, отрывистый лай, похожий на кашель. Из зарослей выскочил довольно крупный, толстый, матерый заяц и пересек дорожку. За ним следом, помахивая хвостом, вырвалась лисица и помчалась за будущей жертвой буквально по пятам, продолжая лаять, как собака. Видимо, эта хитрюга знала, что по лесу бродят охотники со своими четвероногими друзьями, и сознательно подделывалась под одного из них, чтобы ее не подстрелили.

Что касается меня, то я так и остался стоять с разинутым ртом и даже не подумал стрелять обманщице вдогонку. Правда, было мне в ту пору всего семнадцать лет, и я был еще совсем неопытен.

Среди множества весьма остроумных выражений недоброй памяти покойного адвоката Ганя мне особенно запомнилось одно: он называл каннибализм «филантропофагией», то есть «любовью к поеданию людей». Да, хорошая любовь! Любовь, так сказать, сердца и желудка! А все для чего? Да якобы для того, чтобы сохранить род человеческий!

Впрочем, ничего нового в самом факте «каннибализма во спасение» нет. Разве великий Данте не изобразил на страницах «Божественной комедии» некоего Уголино, пожиравшего собственных детей для того, «чтобы сохранить жизнь их отца и не сделать бедняжек сиротами».

К чему я все это говорю? А к тому, что речь у нас сейчас пойдет о барсуке, которого иногда называют «другом кролика». Да, действительно, барсук явно питает к милому беззащитному зверьку сердечную склонность, но отнюдь не платоническую, как полагают некоторые наивные оптимисты, ибо видит он в нем не друга, а солидный запас пищи.

Уверяю вас, следуя примеру «филантропофагов», барсуки обожают кроликов и желают, чтобы они плодились и размножались, но только для того, чтобы смогли в дальнейшем жить и процветать они сами, барсуки. Я твердо убежден, что дело обстоит именно так, как я сказал, и я далеко не одинок в моих подозрениях, ибо доказательств моей правоты более чем достаточно.

Так кто же такой барсук? Тихий безобидный одиночка, довольствующийся лесными мышками, ящерицами, змеями, личинками насекомых, майскими жуками, осами, лесными ягодами и грибами и лишь изредка лакомящийся виноградом? Или это коварный лицемер и притворщик, который только и знает, что подкарауливать маленьких зайчат, нагло вторгается в кроличьи норы, чтобы утащить крольчонка, и без устали разыскивает в полях птичьи гнезда, чтобы сожрать яйца или едва вылупившихся, еще не обсохших голых птенцов?

Те самые наивные оптимисты, коих я уже упоминал, хотели бы заставить нас поверить в то, что барсука напрасно оклеветали и что это смиреннейшее и безобиднейшее животное.