Но Виктор уже задрал рукав рубашки и, как ни пытался извернуться Гальянов, ввел в нить вены иглу с героином. Затем отбросил шприц в угол. С иглы медленно стекала на пол капля алой крови.
— Ну вот. Теперь балдей.
Он развернул кресло, пододвинул его в угол и поставил так, чтобы лица Гальянова не было видно.
— Витя, что за дела? Почему я не знал о твоих намерениях?
— Тебе это надо, Феликс? Извини, друг, но Гальянов — моя добыча, как сказано у Киплинга.
— Ты его отпустишь?
— Я? Да. Только вот он? Сможет ли он уйти? Это вопрос.
Три дня продолжалась своеобразная экзекуция. Как только Гальянов приходил в себя, ему тут же вводилась новая доза, и он вновь погружался в мир наркотических иллюзий.
Удовольствия от такой массированной наркотической интервенции Гальянов не получал. Наркотик не приносил наслаждения, а минуя эту заманивающую, привлекательную для начинающих фазу, интенсивно разрушал организм, в первую очередь нервную систему, активно и губительно воздействуя на головной мозг, меняя его структуру. Другими словами, путь обычного среднестатистического наркомана Семен Дмитриевич преодолевал в сжатые сроки, неминуемо превращаясь в жалкое, больное существо.
— Витя, сколько еще будем с ним возиться? Пора уходить.
— Раз тебе надоело находиться здесь, сделай завтра следующее. Поезжай в город. Созвонись там с Юрием, узнай: что к чему, какая обстановка. Да пройдись, пожалуйста, около кладбища, посмотри: нет ли там наблюдения?
— Ты считаешь, что, упустив шанс, они будут торчать на кладбище, ждать, когда ты придешь навестить своих?
— А что? Вполне возможно.
— Вполне возможно, что их вообще нет в городе, я имею в виду спёцгруппу. Но ладно. Все сделаю. Какие еще будут приказания?
— Не иронизируй, Феликс, и лучше будет, если вернешься ты, когда стемнеет.
— Позволь узнать: почему? С какой радости я должен целый день слоняться по городу? Уж не задумал ли ты чего? Опять не договариваешь?
— Да брось ты, просто в темноте тебе будет безопасней возвращаться в поселок. Вот и все.
Феликс подозрительно посмотрел на друга:
— Ну ладно, сегодня дежурим как всегда? Или ограничимся прослушкой?
— Не расслабляйся, Феликс, режим не меняем. Иди отдыхай.
— Лады, жаль, почитать здесь нечего — одни «плейбои» да примитив детский, не говоря уже о видеокассетах — сплошная порнуха, — вздохнул Феликс. — Ну черт с ними, пойду спать, если усну. Если нет, то не обессудь — вернусь и будешь мне колыбельную петь или сказки рассказывать.
— Давай-давай, спокойной ночи.
Феликс ушел, притворив за собой дверь.
В комнате наступила тишина, прерываемая шелестом дождя да приглушенным завыванием осеннего ветра. Виктор подошел к окну, задумался.
Вот и все. Завтра наступит развязка. Схватка закончена, остался последний штрих. Что дальше? Клятву свою он выполнил. Виновные в смерти семьи уничтожены. Завтра уйдет последний. А дальше? Что дальше? Ради чего жить? И куда, собственно, идти? Дома у него нет, да и не будет больше — никогда. Все, что связывало его с жизнью, осталось в прошлом. А в будущем? В будущем — пустота, болезнь и смертная тоска, тоска по тем, кого он любил больше самой жизни. Что теперь для него означает само это слово — жизнь? Да ничего. Конечно, Феликс не оставит его, при любом раскладе не оставит. Но имеет ли право он, Виктор, связывать друга своим постоянным присутствием, обрекая на неизбежность общения с человеком, который уже при жизни похоронил себя? Ведь у Феликса все впереди. События последних недель расшевелили его, вернули к жизни, к тому состоянию, в котором он и должен находиться. |