Прибывшие вошли в дом и поднялись по лестнице.

Возле распахнутой двери квартиры на третьем этаже стояла пожилая женщина, держа на руках маленького мальчика. Тот по виду был ровесником Эрика. Женщина, ростом примерно такая же, как в ширину, своим видом напомнила Бритт-Мари шкаф. Шкаф, одетый в фартук. С папильотками в волосах. Лицо мальчика покраснело от натуги, он истошно вопил, тыча пальчиком в открытую дверь. Маленькие ладошки были перепачканы чем-то красным и липким. Кровью?

— Мааамааа!

Рядом, опершись о дверной косяк, стоял фельдшер из скорой. На лице его читалась смесь отчаяния с сумятицей, как будто он в данный момент пытался найти решение сложной математической задачи.

В паре метров от них у стены стоял полицейский в форме. В руках он держал голубую папку с бланками для рапортов и совершенно отрешённым взглядом глядел мимо пришедших.

Бритт-Мари узнала постового и поздоровалась, но тот не ответил. Фагерберг подошёл к нему и слегка потряс за плечи.

— Что здесь произошло?

Тот снова ничего не сказал.

— Ты что, язык проглотил, приятель?

Встряска Фагерберга заставила постового закачаться взад-вперед, так что белый каучуковый жезл застучал об стену.

Из глубины квартиры послышался сдавленный стон.

— Нам нужно везти её в больницу, но мы не можем, — попытался объясниться фельдшер.

— Не можете? — переспросил Фагерберг. — Что вы имеете в виду?

— Она…

Голос его сорвался, и фельдшер поскорее прикрыл рукой рот, словно ему внезапно сделалось дурно.

Фагерберг, изрядно уставший от излишне робких полицейских и медработников, издал глубокий вздох. Он натянул бахилы и скользнул в открытую дверь. Бритт-Мари с Рюбэком проделали то же самое.

В тесной прихожей на крючке висело пончо и женская сумочка с бахромой. На полу стояли несколько пар поношенной детской обуви и пара красных сабо взрослого размера. На линолеуме повсюду были разбросаны игрушки: вошедшим пришлось переступать через детальки конструктора «Лего» и маленького тролля с ярко-рыжими волосами.

Они направились в гостиную. За их спинами кто-то захлопнул входную дверь, и беспрерывный детский крик сразу стал глуше.

На полу перед окровавленной женщиной на коленях сидел ещё один фельдшер. Она лежала навзничь, раскинув руки в стороны и, не считая сорочки, сбившейся на ней в бесформенный комок ткани, была обнажена. Солнечный свет, льющийся в окно, заключил фельдшера и женщину в идеальный прямоугольник, словно титанический прожектор, освещающий театральную сцену. Бритт-Мари не могла избавиться от ощущения, что всё это выглядит срежиссированным — эдакий гротескный натюрморт из женской плоти и крови.

Фельдшер поднял взгляд. На его лице читалась искренняя беспомощность, и только сейчас Бритт-Мари обратила внимание на то, что слышит плач: распластанная на полу женщина тихонько скулила, словно раненый зверёк. В тот же миг Бритт-Мари вдруг ощутила запахи пота, крови и мочи, пропитавшие воздух в комнате.

— Как она? — спросил Фагерберг, в два широких шага преодолев расстояние от прихожей до лежавшей на полу женщины.

— Она жива, — невнятно произнес фельдшер. — Я только ума не приложу, что с ней делать. У нас нет инструментов.

— Инструментов? — выдохнул Фагерберг, в устах которого это простое короткое слово каким-то невероятным образом зазвучало оскорбительно.

Фельдшер указал на ладонь женщины, и Бритт-Мари наконец увидела.

«Это невозможно», — подумала она, и инстинктивно отшатнулась прочь.

Но затем заставила себя вновь обратить взгляд на женщину.

Маленькие серые металлические шляпки торчали, словно клыки, из обеих ладоней несчастной. Кто-то пригвоздил её к полу.

7

Зрелище распятой молодой женщины заставило ноги Бритт-Мари подкоситься.