Изменить размер шрифта - +

   Я задерживаю взгляд на маленьких морщинках в углах ее губ. Мне хочется поднять руку и провести пальцем по этим морщинкам. Я смотрю ей в глаза и улыбаюсь в ответ.
   Она разглядывает мое лицо так, будто это страница книги, словно она ребенок, который учится читать, складывая в слова чувства, написанные у меня на лице.
   Я не знаю, что делать или говорить дальше. Воздух между нами буквально пронизан неуверенностью. Я опускаю глаза, будто изучаю карту.
   — Как думаешь, куда они отправят геперов?
   — Куда угодно. В принципе это не важно. Они могут поставить крестик в каком угодно месте на карте, лишь бы оно было в восьми часах пути. Думаю, правда, что вряд ли они пошлют их на запад. Вряд ли им захочется, чтобы геперы подошли слишком близко к Дворцу. Если будет ветер, те, кто там работает, могут почуять запах. А никому не хочется, чтобы Охота сорвалась.
   Она долго молчит. Когда я на нее смотрю, то вижу, что она растирает свои голые предплечья.
   — Помнишь, — говорит она тихо, — прошлой ночью Директор говорил о фермах геперов во Дворце? — Качает головой. — Он же говорил неправду, как ты думаешь? Вся эта история с фермами с сотнями геперов? Это же просто плоды его больной фантазии, правда?
   — Не знаю. Может быть. По нему трудно понять, что он думает.
   Она продолжает растирать предплечья.
   — Жутко даже представить. У меня все руки покрылись гусиной шкуркой. — Она смотрит прямо на меня. — А у тебя бывает гусиная шкурка?
   Я подхожу ближе и смотрю на крошечные бугорки у нее на руках.
   — Да, естественно. Но я называю их гусиной кожей, а не гусиной шкуркой.
   — Гусиная кожа, — повторяет она, — так мне больше нравится. Звучит не так противно.
   Прежде чем успеваю себя остановить, я тянусь к ее руке кончиками пальцев. У нее такая мягкая кожа. Она вздрагивает и отодвигается.
   — Извини, — произносим мы одновременно.
   — Да нет, я виноват, не надо было мне…
   — Нет, я… я просто… Я не от отвращения или чего-то такого… Трудно объяснить. — Тут она неожиданно хватает меня за руку и прижимает мою ладонь к своему предплечью.
   Меня как будто ударяет током и охватывает волной жара. Я пытаюсь отнять руку, но глаза у нее наполнены призывом и тоской.
   — Я просто… — начинает она.
   Мурашки у нее на руках становятся еще заметнее. На этот раз, когда моя ладонь прижимается к ее мягкой коже, никто из нас не пытается отстраниться. Мы смотрим друг на друга, и слезы, стоящие у нее в глазах, ничем не отличаются от моих.
   
   Через некоторое время она засыпает на диване. Отключается мгновенно, ее тело складывается, как бумажная кукла, голова запрокидывается на спинку дивана под неудобным углом. Рот слегка приоткрыт, и из него вырывается тихое дыхание. Если она продолжит спать в такой позе, то проснется с болью в шее. Я тянусь и укладываю ее голову на подлокотник. Во сне она не сопротивляется и перекладывает голову туда, куда я направляю ее осторожным движением руки. Так странно к кому-то прикасаться.
   Я сижу на другом конца дивана, расслабившись, но все еще ощущая тяжесть во всем теле. Над нами с потолка свисают зажимы для сна — два металлических овала насмешливо смотрят на нас, как немигающие глаза. Всю жизнь они меня дразнят, эти зажимы для сна. Когда-то я представлял себе, что живу обычной жизнью, такой же, как и у всех остальных. Каждую ночь я забираюсь в зажимы для сна, мои дочки-близнецы — почему-то я всегда представлял, что у меня именно дочки, — спят в соседней комнате, и их ангельские личики выглядят еще более пухлыми от того, что они висят вверх ногами.
Быстрый переход