— Если ты пообещаешь сразу спуститься к себе в комнату, я сейчас же пойду в Белую башню и попытаюсь выяснить, отчего загораются окна.

— Обещаю, — Иста послушно убрала руки с парапета. — Но разве это возможно?

— В башне есть подробная карта города, и я подумал, а вдруг существуют и какие-нибудь пояснения или комментарии к ней: ведь город построен гораздо раньше. Во всяком случае стоит попробовать… да ты что!

Не в силах больше произнести ни слова, Иста уткнулась ему в плечо — Найл быстро притянул ее к себе и сжал. Пускай потом будет еще хуже, еще тяжелее — это будет потом, потом, но сейчас… Волной нахлынувшее счастье на мгновение лишило способности думать вообще, но вот уже крохотная гаденькая мыслишка вкрадчиво напомнила, что все на так уж и плохо — не так безнадежно — ведь шансов-то спасти соперника практически нет… Она приплыла откуда-то извне — Найл ясно это видел — и до тех пор, пока мысль ни проникла в его сознание, она не могла считаться его собственной… Хотя, с другой стороны, просто так, ни с того ни с сего, мысль появиться вряд ли могла: он притянул ее сам, своим отношением к Ниту.

В истинности своей догадки Найл больше не сомневался: уже несколько раз за свою жизнь переживал он нечто подобное, когда отвратительные, позорные мысли заставляли его поражаться собственной жестокости, подлости, цинизму.

«Неужели я мог так подумать!» — со стыдом, ужасом и отчаянием восклицал он про себя.

Неожиданное открытие вернуло Найлу хладнокровие; он сразу ослабил хватку и очень нежно, но теперь просто, как взрослый ребенка, погладил по спине плачущую Исту. Говорить ничего не стал: ну чем он мог сейчас ее утешить?

Постепенно девушка успокоилась и, отстранившись, благодарно кивнула головой. Они вместе спустились с крыши: первым по узенькой лесенке сполз Найл, затем протянул руки и снял оттуда Исту. Она ни секунды не колебалась, и ее доверие почему-то страшно обрадовало Найла. Он испытал прямо-таки удовольствие — с этим ощущением и вошел он в башню, однако здесь что-то сразу изменилось.

Найл смотрел на приближающегося к нему Стигмастера и чувствовал, что краснеет. Как жаль: будь Стигмастер человеком, у него можно было бы попросить прощения — за недоверие, за глупую обиду; поблагодарить его за помощь: ведь без их последнего разговора Найл вряд ли мог бы снова стать самим собой, вспомнить о своем долге…

— Рад тебя видеть, — приветствовал его Стигмастер.

— Я тоже, — Найл смущенно опустил глаза.

В одной из древних религий существовала притча о блудном сыне, который вернулся в дом отца спустя годы, и отец его простил и принял с любовью. Наверно, Найл переживал сейчас нечто подобное.

Стены башни, непроницаемые для глаза со стороны улицы, изнутри были полностью прозрачными: на этот раз Стигмастер не стал развлекать Найла иллюзиями, поэтому, словно сквозь тончайшее, стекло виднелась площадь, окаймляющие ее дома — привычный, ставший теперь уже родным пейзаж. Хотя, бывало и так, что, попадая в башню, Найл вдруг оказывался то стоящим высоко в горах прямо над пропастью, то на берегу моря; однажды даже летал по воздуху, а из окна библиотеки частенько любовался картинами жизни древней Флоренции… Но он недооценивал машину: в нос неожиданно ударил дурманящий запах неведомых трав, и из-за деревьев, которые в одночасье «выросли» вокруг, показалось огромное зеленое существо. Треск ломающихся веток, хруст сочной упругой травы, поглощаемых чудовищем…

Инстинктивно отмахнувшись от приготовившегося «спланировать на него слепня», Найл поспешил податься в сторону, уступая дорогу методично приближающемуся животному. Или нет, насекомому — гигантской тысяченожке, благодаря отличному аппетиту которой, среди непроходимых зарослей образовались совершенно чистые прогалины.