И этим лишь подтвердил статус убийцы, кто может решить вопрос лишь одним способом. Это было словно клеймо, от которого нет спасения.

Муромец уже столько раз возвращался к мысли, что хочет умереть. Умереть по-настоящему, а не так — убили (если сил вообще кому-нибудь на это хватит, живучесть предвестников смерти поражала даже самые смелые фантазии), а потом хоп, в другом мире с тем же телом. Он хотел бы получить свободу и жить дальше, а вынужден подчищать мир, обрывая судьбы людей, а иногда и народов лишь ради того, чтоб другие жили спокойно.

— Чтоб жили одни, другим придётся умереть, — сказал он в окно, продолжая разглядывать рабочих, которые подобно муравьям, мельтешили маленькими фигурками снизу. — Помню, мне это однажды сказал один из моих военачальников. Кто бы мог подумать, что он, такой молодой по моим меркам, скажет такую вечную мысль.

— Я знаю другую поговорку: великие цели требуют великих жертв. Или вот ещё: невозможно очистить комнату не запачкав руки.

— Ты прямо сборник цитат, — усмехнулся Муромец.

— Но мы оба знаем, что они — своеобразные отговорки для совести, не так ли? А теперь иди и обними меня.

Лилит с повязкой на глазах, с перебинтованными руками, одна из которых оканчивалась культей и такими же ногами, теперь не способная даже двигаться нормально, тянула к нему свои руки с какой-то счастливой улыбкой, подобно ребёнку, кто тянется за чем-нибудь вкусным. Её тело под одеждой было так же всё в бинтах, он это видел практически каждую ночь.

— Илья, я не слышу, чтоб ты шёл в мои объятия. Разве я этого не заслужила?

— Я тебя и так постоянно одариваю объятиями. Побереги здоровье.

— Так это ночью. А я хочу днём! Ну давай же, не ёрничай!

В отличии от него, Лилит ничего не мучило. Казалось, что её даже не смущает то, что она стала калекой, хотя иногда он слышал, как она по ночам тихо плакала. Да, Рафаэлла вытащила её с того света в прямом смысле этого слова, но вот раны до сих пор излечить не могла. Вернее, могла, но очень медленно. Только сейчас у Лилит потихоньку стало всё заживать и отрастать. Но проводить сутки напролёт в темноте, без возможности нормально ходить и что-то делать для такой, как Лилит… это было сущим адом.

Но днём и ночью рядом с ним она всегда была бодра и весела, возможно таким образом не давая впасть себе в депрессию. И лишь иногда давала слабину.

Поэтому Муромец вздохнул, откинул подальше свои сожаления и мысли, и подошёл к Лилит. Они всегда будут с ним, пока он окончательно не умрёт. Они всегда будут его мучить, потому что всегда будет шанс, что можно было поступить иначе и исправить ситуацию.

Он подхватил её на руки, она в ответ обвила их вокруг его шеи.

— Не могу привыкнуть, что ты побрился, — сказала она ему, проведя оставшимися пальцами по его лицу.

— Я тоже не могу к этому привыкнуть.

Всю жизнь не брился, а тут на тебе. Лилит все мозги проела, что ей не нравится колоться об его жёсткую бороду. «Будто ёршиком для унитаза по лицу водят» — заявила она тогда, и он был готов удушить её за такое сравнение, но лишь смирился. Да и такое желание он мог исполнить.

В конце концов, она отдала тогда свои силы, здоровье и жизнь, чтоб он смог вернуться целым.

Способ, которым спасли Лилит, был довольно известным, пусть и редко применяемым из-за того, что спасал не всегда и в зависимости от ситуаций.