— Московский князь?! Дружины его не вижу, видать, всю на поле потерял. Ладно, откройте им ворота, пусть переночуют.

Отворились ворота, и Василий Васильевич въехал в город. Едва сошёл с коня, как услышал злой голос тысяцкого:

   — Слушайте меня, отроки! Хватайте московского князя! Да покрепче руки ему вяжите! Не Ваське мы служим, а благоверному Юрию Дмитриевичу!

Василия Васильевича опрокинули наземь, стянули руки за спиной ремнями, а тысяцкий не успокаивается:

   — Крепче вяжите! Крепче!

Отшвырнуть бы их в сторону, взять меч да пройтись по шеям супостатов, но сил уже нет. Всё битва отобрала.

Прошка на коне волчком вертится, к себе не подпускает и сулицей колет. Попробуй подступись!

   — Хватай его! Чего рты пораззявили?! Или совсем одурели?! — орал тысяцкий. — Будет вам от князя Юрия Дмитриевича!

Только на миг оглянулся Прошка Пришелец, чтобы посмотреть, крепка ли стража у Василия Васильевича, как получил удар по голове и свалился с седла. Заломали Прошке руки, только хруст пошёл.

   — У, басурмане! — бранился Прошка. — Христопродавцы! Ведь государя же своего обижаете! Кому служите, ироды! Одумайтесь!

   — Бить в колокола! — распорядился тысяцкий. — Юрий Дмитриевич к городу подходит.

Князь Юрий с дружиной въезжал в город уже не Галицким князем, а московским великим князем. Колокола радушно басили, возвещая благую весть.

Иван Всеволожский ехал подле Юрия, и разгорячённый конь то и дело норовил вырваться вперёд. Боярин сдерживал его и не давал ходу, опасался быть впереди князя-победителя.

И года не прошло, как митрополит Фотий скончался, а Русь уже стонет от междоусобной войны, изнывает её большое тело от ран, льётся невинная кровушка. Митрополит был той силой, которая способна удержать кровопролитие. Боялся митрополита князь Юрий. Он был единственным человеком на Руси, перед кем сын Дмитрия Донского снимал шапку.

Коломна — второй город после Москвы. Именно сюда великий князь сажал своего старшего сына, именно с этого удела он возвращался в стольный город. Коломна на Руси славилась высокими церквами и резными хороминами, даже колокольный звон здесь был по-особому чист и высок. И сам город ухожен и горделив. Жителей Коломны не удивишь ни приходом великого князя, ни многочисленной ратью, ни кровавой сечей. Доводилось видеть городу и гнев великокняжеский и милость великую. Единственное, чего не видели горожане, так это пленения московского князя. И Василий Васильевич, словно дикий зверь, был посажен в железную клетку.

Юрий Дмитриевич, победителем въезжая в Коломну, перекрестился. Шапку скидывать не стал (негоже московскому князю голову перед смердами обнажать) и, повернувшись к тысяцкому, спросил:

   — Где Василий? Взглянуть хочу.

   — Пойдём, государь. Здесь он, окаянный, у терема княжеского дожидается. Как он со товарищами явился, так мы его сразу и повязали! Теперь не уйдёт, теперь он в твоей воле!

Шуршал под ногами песок, но идти было легко. Во всём Коломна была лучше прочих городов, даже грязи поменьше, а домов крепких да изукрашенных — великое множество!

Покоробило Юрия Дмитриевича от увиденного. Кольчуга на Василии драная, голова бесстыдно обнажена, на щеках запёкшаяся кровь, а сам, будто злыдень какой, в клетку упрятан.

Видно, так устроен человек, что не может он не чувствовать боль сородича, даже если находится с ним в тяжкой вражде. «Горемыка этот Василий Васильевич, — подумал князь Юрий. — В беде зачат. Видно, тащить ему этот груз до самой домовины».

— Сказано же было не своевольничать! — не на шутку осерчал Юрий.