– Снимаете батальную сцену?

Фотограф покачал головой.

– Напротив, я стремился запечатлеть мирную и спокойную красоту гранатового дерева. Мундиры – лишь для контраста… Все, голубчики! Расходитесь! Ох, да что же это я… Привык, что шах и придворные довольно сносно болтают по-нашему, ведь Россия осталась единственным союзником Персии. А эти по-русски ни бельмеса!

Севрюгин повторил то же самое на фарси, отпуская военных повелительным взмахом руки. Те низко поклонились и поспешили вниз по горбатой улочке.

– Сколько же мы не виделись, Родион Романович? Дайте подумать… Лет пятнадцать?

– Двадцать. С тех самых пор, как летом 1875 года вы пытались убедить главного редактора «Московских ведомостей», что фотографии можно и нужно печатать на каждой газетной странице. А господин Катков говорил: «Дурная затея! На эту картинку надобно в три раза больше краски, чем на текст. Опять же, вы гонорар потребуете. А станет читатель платить лишние копейки за иллюстрированный нумер? Не станет. Вылетим в трубу…»

– Да-да! Я до сих пор помню его снисходительную ухмылку. А кто в итоге оказался прав? – Севрюгин ткнул себя пальцем в грудь. – Сейчас уже даже самые паршивые бульварные листки лепят портреты и фотохронику. Катков мог стать пионером, новатором, кабы не вечная прижимистость…

– Но с другой стороны, Антон Васильевич, не откажи вам Катков… Судьба могла сложиться не так удачно. Вы же сразу уехали в Персию?

– Уехал, мой друг, уехал. Не от досады, хотя многие именно так восприняли… Но нет. Один немецкий музей заказал мне фотографии куба Заратустры в Накше-Рустам. Я отправился к гробницам древних царей с верным товарищем, – он похлопал аппарат по лакированному боку, – меня тут же арестовали, обвинили в шпионаже и потащили в суд. Дело дошло до шаха Насреддина и он, увидев камеру, потребовал показать, как работает «бесовская штука». Я сделал три снимка владыки у подножия Павлиньего трона, и они были приняты благосклонно. С тех пор Его Величество буквально заболел фотографией. Выписал себе дюжину заграничных аппаратов, перещелкал всех придворных, стражников, конных гвардейцев, сокольничих, евнухов, сотню женщин из своего гарема… Правда, фотографии последних он не показывает, на то существует строгий запрет и даже друзьям, – а я, после стольких лет общения, смело могу называть себя другом шаха, – не положено видеть лиц наложниц. Зато портреты свои Насреддин доверяет снимать только мне. Фотоателье, которое я открыл на соседней улице, приносит неплохой доход. Я здесь женился, у меня семеро чудесных детей… Вы правы, грех роптать на судьбу.

Севрюгин схлопнул черную гармошку камеры, сложил треножник и прислонил аппарат к гранатовому дереву.

– Я сказал вам давеча «наши московские уловки», но знаете… Все московское уже давно не мое. Да, я прожил там долгие годы, но детство мое прошло на персидской земле, – в то время мой отец служил консулом в Тегеране. Я родился здесь, в этом самом доме. На следующий день посадили это гранатовое дерево. Оно чуть младше меня, а вон какое вымахало, – фотограф бережно погладил потрескавшуюся кору.