- В том смысле, в каком вы спросили,- ни к кому. Одинок он очень. Встретится с товарищами - тащат пить. А здесь он посидит, поговорит и уйдет.

- Марфенька нам стихи читает,- вдруг сказал Костик. А вроде был занят игрой... Все слышал, все понял.

- Стихи читаешь? Это хорошо. Надо тебя привлечь к самодеятельности.Лариса поднялась уходить.- В клубе будешь читать стихи. Я несколько лет в самодеятельности. Пою. У меня контральто. На областном конкурсе в Петропавловске первое место получила. Юрка, пошли домой.

- Мамочка, можно мне чуточку еще побыть? Вот только Костик поможет собрать.

- Ладно. А вы не слышали, как я пою? Зайдем ко мне на минутку, я вам спою.

- Спасибо, но я...

- Не одеты - чепуха; я там одна. Пошли. Только у меня не прибрано... некогда было сегодня.

"Сегодня"?! Здесь не прибирали месяцами! Более захламленной и грязной квартиры я в жизни не видела - всюду толстый слой пыли. На шкафах коробки, узлы, банки. На диване неприбранная постель. Лариса поспешно открыла окно и закрыла дверь в кухню, где сам черт сломал бы себе ногу. Юра, видимо, спал на кресле-кровати. На подушке лежали аккуратно свернутые одеяло и простынка.

- Что будете пить? - спросила Лариса, ни дать ни взять как в заграничном фильме.

Меня вдруг разобрал смех:

- Шотландское виски! Лариса почесала кончик носа.

- Есть коньяк, водка, вьетнамский ликер... сладкий и крепкий, хочешь попробовать? Еще пиво. Виски... сейчас нет.

- Спасибо, я пошутила. Ничего не хочу.

- Ну, а я выпью, пожалуй, рюмочку ликера.

Лариса достала из холодильника бутылку и, освободив краешек стола, налила себе рюмку. Вокруг на столе лежали вперемешку: грязная вчерашняя посуда, окаменевший хлеб, огрызки яблок, рыбьи кости, баночка ваксы, сахар, соль, пудра, варенье и еще множество самых неожиданных предметов - вроде перегоревшей лампочки. В углу стоял высокий пластмассовый ящик, полный игрушек. На столе красовались увеличенные фотографии битлсов, основоположников поп-музыки, в деревянной рамке; портрет Галины Ненашевой, видимо вырезанный из какого-то журнала, тоже в рамке, и огромный поясной портрет самой Ларисы с распущенными волосами.

Поражало полное несоответствие нарядной, модной и чистенькой хозяйки с ее пропыленным жильем. Видимо, убирала, мыла и холила она лишь себя.

И ничего, совсем ничего не было здесь от Иннокентия Щеглова. Ни одной вещи, которая могла бы принадлежать ему. Впрочем, когда Лариса на минутку открыла шкаф, я увидела пару мужских рубашек. Надевал ли он их, не знаю.

Лариса достала гитару и, присев в кресло прямо на Юркино одеяльце, запела.

...Я смотрела на нее, открыв рот. Какой голос!.. Свежий, сочный, удивительно приятный, какая задушевность, проникновенность. Манера исполнения у нее была современная (только она не нуждалась в микрофоне), но в то же время своя, самобытная, неподражаемая.

Даже давно запетые песни у нее звучали ново и своеобразно. Почему же никто мне не сказал, как она поет? Ведь они живут с ней в одном городе, слышали ее, наверно, не раз. Как же можно, послушав ее пение, говорить о других ее качествах и не сказать о самом главном.

И почему Рената, сама такая талантливая, ни разу не сказала мне, какой у Ларисы голос?

И куда-то сразу исчезла вульгарность Ларисы, грубость, сварливость.

Как могло произойти это чудо? Ведь чудо же!

Лариса сама аккомпанировала себе на гитаре. Она трогала струны легкими, скользящими движениями пальцев, и струны гудели чуть слышно, словно доносились издалека. Она забыла и обо мне, и об этой неубранной комнате и одну за другой исполнила несколько известных песен. Потом, бросив на меня взгляд и чуть поколебавшись, спела странную незнакомую песню. И так спела, что у меня мурашки пробежали по коже.

Будут ясные зори,

Нежданные грозы,

В небесах полыханье огня.

Облака кучевые

В рассветном просторе.