Были у профессора планы разводить тут в вольерах (для интереса) глухарей, рябчиков. Но то, что ладилось в обращении с «бокаёрзиками», с лесными птицами не получилось — большие вольеры стоят пустыми. Попробовал вывести в инкубаторе четыре десятка гусей — вода-то рядом, но тоже не вышло. Выжил и вырос один только гусь. Живет у бани. Терзаемый одиночеством, гусь страстно гогочет, то ли приветствуя, то ли на что-то жалуясь.

Что делать тут человеку, повидавшему мир? «Созерцаю, размышляю, читаю. Вон, поглядите, стал вырезать деревянные маски. Но вижу, за африканцами не угнаться. Чувствуете разницу?» По любви к морю взялся профессор строить еще модели старинных парусников. Стол его у камина завален инструментами, деревянными планками, тюбиками клея, лоскутами ткани для парусов.

Летом в доме появляются из Москвы близкие профессору люди, но, одолеваемые комарами, живут недолго. Одна лишь внучка, семилетняя Юлька, готова тут жить, не жалуясь и с большой радостью. «С лодкой справляется, рыбу может поймать, почистить и уху сварит. Но все-таки надо жить в городе. Что тут в глуши ей светит?..»

Житейски профессор неприхотлив. Питается как придется, спит в бане — обогревать легче. Но вечера проводит обычно возле камина — тут хорошо вспоминается. Мещеру профессор считает частью своего бытия и удивляется, как почти до старости не знал, что этот мир существует. Селение Ушмор и дом профессора стоят у озера очень большого, но мелкого — «версту иди — вода будет ниже колен». Было время, плескалась вода у бани, а теперь воду в озере окаймляет посеянный охотниками для диких уток канадский рис. «Все заполонило проклятое это растение — воду видишь лишь издали. Вы случайно не знаете, как с ним бороться? Может, какую косилку придумать?» Я сказал, что косилкой тут сделать вряд ли что можно. Вот если б растительноядных рыб запустить… «Да, да, — оживился профессор. — Как же я не подумал об этом». Но тут же согласился, что нынче это только мечтанья. «А что вы думаете о Мещере вообще?» Я сказал, что особых красот в болотистом крае не видел. Ценность Мещеры — в ее глуши, недоступности. Проложи тут дороги, и Мещера свою привлекательность потеряет. «Да, — сказал профессор, наливая еще одну рюмку, — дорога через Мещеру в Касимов сделала именно то, о чем говорите: бутылки, жестянки, кострища…» Вячеслав Викторович собирается написать о Мещере, «может, книгу, может, отдельные очерки». «А если построить тут зоопарк?» — вдруг говорит профессор. «А зачем, это ведь привлечет сюда много людей». «Да, — соглашается профессор, — привлечет…» Мы долго молчим, наблюдая огонь в камине.

«Вам интересно, наверное, знать, что было тут во время лесных пожаров… Огонь подбирался почти что к дому. Мы тут в дыму сновали, как муравьи, не зная, что будет. Одно дело читать газету и смотреть телевизор, другое — чувствовать, как штаны на тебе вот-вот задымятся. Кажется, вы писали об августовском пожаре тут, на Мещере, в 1936 году?.. Ну, значит, знаете сами, сколько тут было жертв. Пойдемте глянем, что и как горело на этот раз».

Сентябрьские дожди потушили пожары в этой части Мещеры. Ужасов 36-го года не было. Низовой огонь, лизавший траву в подлеске, сбивали ветками, не подпускали к селу и молили: только бы не было ветра! Сейчас черноту земли в сосняках желтизною прикрыла осыпавшаяся хвоя, опалена у сосен кора, но жить они будут. Выгорели вблизи озера два высохших торфяных болота.