- Дочь у меня - инженер на заводе. Тянет к себе, а я, как рак в норе, упираюсь. Чего мне в городе делать? Живу одна. Живу, как видите, небогато, да ить что богатство - не всегда оно счастье приносит, а у меня хоть маленькое, оно есть...

Мы не стали с порога расспрашивать о счастье одиноко живущего человека и проследовали в избушку, сопровождаемые пугливым взором кур и молодецки на мир глядевшего их ухажера.

- Было два петушка. Но одного схарчила - шибко дрался и кур беспрестанно топтал. Теперь вот спокойней.

Старуха высыпала на лежавшую во дворе сковородку остатки гречневой каши из чугунка, и мы вошли в пахнувшую неухоженностью избушку.

- Садитесь где захотите и не корите за беспорядок - я ведь весь день в огороде или же на пруду. Под крышей бываю - только поесть и поспать.

Жизнь у Анастасии Тимофеевны, как сказала она, «птицею пролетела: зима - лето, зима - лето...»

- Чего только не делали руки! В войну у Москвы почти девчонкою торф рыла, потом тут, у Дона, работала в детском саду, потом телят в колхозе растила, овец. Муж, пришедший с войны без ноги, рано умер. С тех пор, как лодочка без весла, плыву по теченью.

- Вот-вот, бабушка Настя, поближе к воде, - выправил разговор в нужное русло Сашка, приводивший в порядок никелированные свои снасти.

- Клев-то как?

- Клев... - Бабушка весело поглядела на Сашку, - какой сейчас клев! Июнь - на рыбу плюнь, - сказала она тоном знатного рыбака.

Все ж мы решили побывать у воды.

- Сымать будешь? - поглядела бабушка на мои фотографические причиндалы. - Ну тогда я оденусь как следует.

Из загородки Тимофевна явилась в свитере и в стареньком, но опрятном цветастом платочке. Из прохладного погреба достала банку с червями, помяла в кулаке хлебный мякиш, сдобренный постным маслом, и стала греметь в углу удочками. Такими и я ловил в детстве - два ореховых удилища, поплавки из гусиных перьев. Знаками того, что и большую рыбу Тимофевна знавала, были массивный подсак с кругом из прочной лозы и ведерко.

Донских пойменных стариц тут больше десятка. Тимофеевна по дороге с бугра их все перечислила. Припомнила, что и когда памятное в них ловила.

- Сейчас далеко не хожу. С огорода спускаюсь и тут вот ловлю. Лодки у меня нет, сижу обычно на пеньке в камышах.

- Тимофевна, может, попробуем?! - скороговоркой предложил Сашка, навостряя городское оружие против рыб.

- Да нет, клева не будет. Мы вот тут, на пригорке при солнышке, посидим, покалякаем.

- Рыбу я приучилась с детства ловить. Замуж вышла - забот прибавилось, но меня все равно тянуло к воде. Первый петух прокричит: я уже всколыхнулась - и к Дону. Часа три посижу - и бегом на гору, надо завтрак сварить и к восьми быть на ферме в колхозе. А вечером зорька опять к воде манит. Муж к рыбалке был равнодушный, но мне не перечил - понимал, что этого душа моя просит.

Высоких отличий Тимофеевна в благородной страсти своей не имеет.

- Всю жизнь ловлю окушков, плотвичек, карасиков. Конечно, попадались и щуки, и лещи попадались. А однажды тяну - и что же, вы думаете, на крючке? Ужак! На крик мой на лодках подплыли удильщики. «Нет, говорят, Тимофевна, не ужак это - угорь!» И сами дивятся: откуда в донских-то наших местах угри? Бросила я эту нечисть кошкам и курам. Дочке об этом случае написала.