Елена кивнула.

Айзенменгер остановил машину на красный свет.

— А какие-нибудь подробности тебе удалось выяснить?

— Нет. На этой стадии расследования полиция не сообщает никаких сведений. Ситуация прояснится лишь после того, как ему будет предъявлено официальное обвинение.

Свет в светофоре сменился на зеленый, и Айзенменгер не спеша тронулся с места.

— Так чем же они сейчас занимаются?

— Допрашивают его. — Елена понимала, что такой ответ его не удовлетворит, и потому добавила: — В основном о его отношениях с убитой и о том, где он находился накануне вечером.

— И где он был накануне вечером?

Она глубоко вздохнула с видом матери, уставшей от глупых вопросов своего ребенка.

— Не знаю, Джон. Он не отвечает.

Он почувствовал, что неожиданное вкрапление служебных обязанностей несколько улучшило ее настроение, и был благодарен за это, хотя ужин был безвозвратно загублен.

— Знакомая ситуация. Пендреды никогда не отличались общительностью, насколько я помню.

— Мартин не сказал ни слова.

— Как же он попросил адвоката? — изумился он.

— Он не просил, меня вызвал дежурный офицер. Наверное, хотел, чтобы все было сделано по правилам.

— Значит, Мартин молчит, и ты едешь домой, — заметил Айзенменгер в ожидании правого поворота. — И что будет дальше?

— Теперь у него есть восемь часов на то, чтобы отдохнуть, прежде чем все начнется сначала.

Такси, ехавшее за ними, попыталось их обогнать, и это заставило Айзенменгера замолчать.

— А почему это тебя так интересует? — спросила Елена.

Он и сам спрашивал себя об этом и не мог найти ответа.

— Наверное, по нескольким причинам, — наконец ответил он. — Я тебе уже говорил, что принимал участие в расследованиях тех необычных убийств, и раз уж они начались снова, мне, естественно, интересно, что и как конкретно произошло. — Он завершил фразу на какой-то неуверенной ноте, и это не ускользнуло от внимания Елены.

— А почему еще?

Они приближались к ее дому и проезжали мимо чугунной статуи короля Георга Какого-то, обернутого в американский флаг; и король, и его неподобающее одеяние были обильно сдобрены голубиным пометом, вероятно цементировавшим англо-американские отношения. Айзенменгер ответил не сразу.

— Это дело всегда было очень странным, — осторожно произнес он. — А теперь положение осложняется еще больше. — Это не полностью соответствовало действительности, а лишь отчасти. Однако Елена не заметила его уловки, так как в этот момент они подъехали к ее дому.

Он предполагал, что ей захочется побыть наедине с тревожившими ее проблемами, но она спросила:

— Ты останешься?

Естественно, он хотел остаться, — в конце концов, он ведь был мужчиной.

Больше ему не представилось возможности спросить, что ее тревожит, а сама она предпочитала молчать. Они выпили кофе с бренди и легли в постель. Она не подавала никаких знаков, и он не сделал попытки заняться с ней любовью. И оба крепко уснули.

Ночью Беверли приснился Джереми Итон-Лэмберт, и она проснулась на рассвете, недоумевая, с чего бы это, — раньше она никогда не впускала в свое подсознание сводного брата Елены Флеминг, который пробуждал в ее душе двух чудовищ — вины и сомнения. Да и какое отношение могло иметь его преступление — жестокое убийство матери и отчима Елены и его последующее самоубийство в тюрьме — к сегодняшнему дню? Прошлое должно было умереть, а умерев, не воскресать, однако так почему-то никогда не получалось; как неумело совершенное убийство изобилует уликами, так и прошлое оставляло свои следы, которые тлели и гнили в ярком свете настоящего.