Филя по-пластунски прополз к краю гаражной крыши, дававшему возможность обозреть просторный двор в целом. Между тем охранник двинулся в ту же сторону, не удосужившись даже оглядеться. И все так же нехотя поплелся к будочке, в которой скучал его товарищ.

Медлить Агеев не стал. В следующую минуту он уже висел на заранее присмотренной ветке старой, но крепкой березы, растущей по другую сторону гаража. А спустя еще пару секунд, мягко спрыгнув на землю, бесшумно проскользнул к интересующим его окнам, точнее, к тому из них, форточка которого была открыта. Филю уже некоторое время интересовало, что же это за голубоватое мерцание мечется за стеклами: ну не телевизор же там, в самом деле, смотрят, хотя впечатление именно такое… Дотянувшись до довольно широкого, обитого жестью наличника, Агеев мягко подпрыгнул и, ловко уцепившись за него руками, слегка подтянулся вверх — как раз в тот момент, когда мерцающие голубые вспышки одномоментно сменились неярким, вполне обычным светом, похоже, настольной лампы. Филя подтянулся еще немного и замер, стараясь боковым зрением следить, не объявится ли ленивец в камуфляже. Гардины — кажется, из легкого желтого шелка — были плотно сдвинуты, видеть, что именно там происходит, он не мог. Зато со слышимостью благодаря открытой форточке все было в порядке…

— Ну что ж… — Голос, произнесший данное междометие, отличался почти старческой хрипловатостью. — Нехорошо, господин Фомин, нехорошо… Статья сто пятая, часть вторая: преднамеренное убийство одного или нескольких лиц… Срок небось и сами успели посмотреть?..

— Н-нескольких… — Мужчина, произнесший это полное ужаса и недоумения слово, безусловно, был Фоминым.

— Конечно, нескольких! — На этот раз заговорил Мозолевский, вероятно и организовавший данную встречу. — Видите ли, дорогой Геннадий Ильич, дело в том, что не столь давно в нашем городе был убит не кто-нибудь, а аж депутат Госдумы, да еще и родной брат пристреленного вами с особой жестокостью несчастного Сергея Александровича! Представляете, какой шум подымется, когда российская общественность узнает, что вы не только избавились от своего партнера, причем садистским способом, но что и его брат, расследованием гибели которого в данный момент занята — правда, пока безуспешно — Генеральная прокуратура, застрелен из того же пистолета… Не говоря еще об одном «зависшем» трупешнике, знать о котором вам пока не обязательно… Ну и как вам перспектива провести на зоне всю оставшуюся жизнь?..

— Ай-я-яй, — вновь вступил в разговор хриплый. — И это при молодой красавице супруге и очаровательных дочках… Никогда бы не подумал, что столь импозантный на вид мужчина способен на такое отвратительное преступление…

— Я… Я з-заплачу… — Голос Фомина изменился до неузнаваемости.

— Вы же утверждали, что ваша подпись на небезызвестном счете бессильна?.. — ухмыльнулся Мозолевский.

— Я п-переведу все… все свои личные средства и… и другие тоже… Умоляю вас… Умоляю…

В чем именно собирался умолять Геннадий Ильич своих шантажистов, услышать Филе не довелось.

Со стороны основной части двора отчетливо послышались неторопливые, тяжелые шаги, — очевидно, обсудив со своим коллегой все несправедливости постигшей их судьбы, охранник возвращался обратно в дом. Ему и в голову не приходило, что главная несправедливость поджидает его впереди. Причем в самом ближайшем будущем.

Агеев бесшумно спрыгнул вниз и скользнул к углу дома, на ходу вытаскивая пистолет и перехватывая его задуло… Когда не ожидавший ничего подобного охранник беззвучно осел к ногам Агеева, не успев сообразить, откуда обрушился на него удар, Филя, прежде чем покинуть усадьбу, принадлежавшую, если верить официальным данным, сестре супруги господина Пименова, проверил пульс отключившегося растяпы охранника.