Мэри Иден все еще колебалась, но Алекса ободряюще улыбнулась ей и, развернув кобылу, сказала:

— Поезжайте. Вы должны спешить домой к мужу. А я уверена, что мой еще не вернулся, поэтому могу не торопиться и ехать осторожно. И спасибо вам, Мэри!

Когда она сделала это неосторожное движение, разрушившее ее карточный домик? Еще раньше или потом, когда ее охватило какое-то дикое чувство и она во весь опор помчалась по дороге? Дождь хлестал ее по лицу, а ветер развевал волосы. В этой неистовой скачке она хотела освободиться от всей накопившейся боли, и она громко кричала, обращаясь к дождю, к небу, к деревьям, выплескивая на них свою горечь и отчаяние. Она уже вымокла до нитки, но это ничуть не беспокоило ее, и вдруг ей показалось, что какой-то огромный поток захлестнул ее.

На какое-то время она, конечно же, потеряла сознание. А может, просто у нее, как у йогов, душа ненадолго оставила тело и стала подниматься все выше и выше, пока наконец ветки деревьев не перестали царапать ей лицо и цепляться за волосы. А потом она услышала свой крик, который еще долго эхом отзывался у нее в ушах. Какая-то часть ее мозга с ужасом и отчаянием наблюдала за тем, как рушится ее карточный домик, она уже ничего не могла сделать, ничем не могла помочь. Уже ничего нельзя сделать, даже если он сам позовет ее, позовет так, как не звал никогда. Никогда… никогда… никогда!

Было темно, все так же шел дождь, и его капли перемешивались со слезами, льющимися из ее глаз. Она услышала, как кто-то кричит, и наконец разобрала зовущий ее голос:

— Алекса! Алекса! Черт тебя побери, ответь мне!

Как он может найти ее, если она лежит на мягком мху под деревьями, которые прячут ее? Но тут сознание окончательно вернулось к ней, и она вспомнила о чудесной кобыле, на которой так бездумно скакала и которая сейчас корчилась в агонии где-то поблизости. И только для того чтобы помочь ей, Алекса подала голос:

— Я здесь! Я здесь! Но сначала… пожалуйста, ради Бога, сделай что-нибудь для нее! Сделай что-нибудь, я прошу тебя… я прошу тебя… сделай что-нибудь, чтобы прекратить ее страдания!

Он промок так же, как и она. У него в руках был большой фонарь. Несмотря на ее протесты и заверения, что с ней все в порядке, он сначала осмотрел ее, не сломала ли она себе что-нибудь.

— Пожалуйста, Николас, пожалуйста! Ты должен, ты должен!

— Тогда не двигайся. Будет лучше, если ты вообще не будешь шевелиться до тех пор, пока я не вернусь к тебе. Поняла?

Не дожидаясь, пока она ответит, он ушел. Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он вернулся.

— Ты… Как ты?.. Я не слышала выстрела…

— Даже если бы у меня с собой было ружье, от него бы не было сейчас никакого толку. Ты хочешь знать как? Ножом! Вот как я это сделал! Тебе достаточно?

— Я так сожалею! Я так сожалею! Если бы только я послушалась конюха и не… Почему я сама не сломала себе шею? Ты думаешь, я когда-нибудь смогу простить себе?

Прижавшись к нему, она какое-то время чувствовала себя хорошо и уютно в его объятиях. А потом она все сразу вспомнила и постаралась освободиться от его рук.

— Я… Со мной теперь все в порядке. Не нужно… Я…

— Ты уверена? Ты знаешь, сколько пролежала здесь? — Его голос звучал бесстрастно. — Ты можешь стоять? Я могу взять у Иденов лошадь и приехать за тобой. Господи, Алекса! У тебя что, совсем нет здравого смысла? Как тебя вообще занесло сюда? Тебе уже давно пора вести себя так, как подобает взрослому человеку, а не маленькому капризному ребенку, который во что бы то ни стало пытается настоять на своем.