– Она иммигрантка, эта моя уборщица. И, по‑моему, совсем бедная – как же иначе, раз ходит убирать у людей в домах. Ее зовут Заданка, а фамилии я и не знаю. Из Хорватии, что ли. Ну, с Эгейского побережья.

Он наблюдал за ее жестами; какая она элегантная.

– С Адриатического моря, – автоматически поправил он. – Хорватия на берегу Адриатики.

– Да‑да, я так и хотела сказать: Адриатика.

Ей явно претило, что ее поправили, и она сменила галс:

– Вы, говорят, юриспруденцию преподаете, мистер Боксбаум? Даже странно, что мы с вами раньше не встречались. Я, правда, все на работе да на работе. – Она вздохнула и повторила, взглянув на него из‑под ресниц; – Все работаю…

– А мы с женой в нашем доме всего года два как обосновались, – отвечал он. – Точнее, два года и два месяца назад. Я часто уезжаю за границу, тоже по работе. А вы давно здесь живете, миссис Хопкинс?

– Так давно, что и лет не счесть, – рассмеялась она несколько отрывисто. Отхлебнула кофе, глядя на Стивена поверх золотого ободка. – А вы не такой, каким я вас себе воображала.

Он добродушно взглянул на нее поверх очков:

– А к чему это вы… меня воображали? – спросил он и тут же сообразил, что его слова смахивают на заигрывание.

Она парировала довольно абстрактно:

– Ну, какими себе представляешь историков права? Серьезными, важными. Кто возьмется изучать все эти несправедливости прошлых лет, обязательно таким строгим делается – не подступись.

Стивен предпочел сменить тему:

– А кем вы работаете, миссис Хопкинс? Чем на службе приходятся заниматься?

Она ответила, что работает в Хедингтоне, в университете Брукс. В отделе зарубежных студентов. К ним сейчас многие приезжают учиться из‑за границы. Так что работа отнимает немало времени.

– Да у меня и сейчас все мысли о работе, – сказала она, вставая. – Пора возвращаться в Брукс. Извините. Спасибо за кофе, мистер Боксбаум. И что простили мою нетерпеливость, когда на вас засигналила. Рада была познакомиться.

Она уже подняла сумку с продуктами, но на мгновение остановилась, будто еще чего‑то ждала.

– О, вы на меня когда угодно можете сигналить… сказал он, пожимая ей руку. И добавил, что хорошо бы снова повидаться.

– Я была бы рада, – отвечала она с восторгом, которого сама не осознала. И резко отвернулась.

– И мне было бы приятно, – полушепотом отозвался он.

Он еще постоял на солнце, прижимая к груди буханку хлеба, глядя, как Пенелопа идет прочь. На ней были элегантные сапожки, и костюм ее трепетал. Ему понравилось, как уверенно она двигается. Она свернула направо, в проулок Климент‑лейн, что вился за церковью туда‑сюда, вниз по склону холма, откуда открывался вид на окрестности.

– Так вот она где живет, – пробормотал он про себя. – Если б я был достоин такой женщины…

Мэрион Барнс выгуливала Лорел после полудня. Прошла с собакой через Ноулберри‑парк, не спуская с поводка, чтобы не убежала. Завидев впереди двух подростков, потянула за поводок, чтобы собака была поближе. Мэрион вечно боялась, что ее ограбят. Молодые люди‑то теперь на все горазды: на днях, вон, драку устроили…

Парни прошли мимо, даже не взглянув на нее – углубились в разговор о каком‑то дилере, которого оба знали. Мэрион сообразила: «дилер», видно, это который наркотики продает.

И только подойдя к церкви, она сказала вслух:

– А может, автомобили?…

Мэрион стало одиноко, и она решила навестить священника.

Отец Робин Джолиф с женой и двумя сыновьями жили в каменном домике неподалеку от церкви.