«Вот, это прекрасно, господин поручик; простите, что беспокоил вас», — довольно ответил портупей-юнкер.

В этот момент вдруг Морская заголосила на всевозможные лады.

«Что такое? — повернулся я в сторону визга и истерического крика — Женщины? Откуда они взялись? Ах, с телефонной станции!» — «Это телефонные барышни. Очевидно, их выпроводили в намерении открыть уже боевые действия», — высказал свое соображение портупей-юнкер Гаккель.

Между тем вой, истерический вой вырывавшихся из ворот станции потока барышень все усиливался. А почти пустынная Морская сразу запестрела различнейшими бегущими, прыгающими нарядами и шляпками.

Юнкера, наблюдая картинку печального бегства, искренне захлебывались от смеха, на который более пожилые барышни отвечали кто усовещанием, а кто карканьем беды.

«Нашли над чем смяться! — кричали одни, — вы бы посмотрели, как с нами обращались! Это не люди!..»

«Уходите вы поскорее отсюда. Вас губят нарочно. Весь город в руках Ленина.

Все части перешли на его сторону. А вам здесь готовят западню».

«Господин офицер, — принялась тормошить меня одна длинная и сухая, как палка, барышня. — Вся станция полна ими. Они через какой-то ход с Мойки, что ли, набираются. А что они делают с проводами! Многие войсковые части не знают, в чьих руках телефонная станция, а нам запрещено говорить… за каждой по солдату стоит. Военная часть просит телефон Главного Штаба, или коменданта, или Зимнего дворца, а они какой-то свой дают. Поэтому многие части не знают правды. Я сама слышала, как они смеялись, что одно военное училище убедили в том, что Ленин и его компания уже арестованы и что юнкеров можно отпустить в городской отпуск. Одна барышня передала знакомым, что у нас большевики, так ее чуть не убили!.. Уходите отсюда и юнкеров спасайте — все равно ничего не сделаете. Продали Россию!»… — рыдая, кончила барышня и побежала дальше.

Я стоял как истукан.

«Господин поручик, — подбежал ко мне портупей-юнкер Гаккель, — с вами хочет говорить один француз!» — «В чем дело? Кто хочет говорить? Какой француз? Давайте его сюда!» — ответил я.

«Господин лейтенант, — подходя ко мне и приподымая котелок, заговорил элегантный штатский на французском языке, — господин лейтенант, я секретарь второго атташе французскою посольства», — отрекомендовался он. — Я сейчас иду с Садовой по Гороховой. На Гороховой и на Мойке, у Государственного банка, много рабочих, и они сейчас идут на баррикады, которые их товарищи начали строить перед мостом через Мойку на Гороховой. Рядом лежат и пулеметы. А когда я вышел на угол Морской и увидел юнкеров и спросил, что они делают, то я понял, что вам с тыла грозит опасность. Я только хотел из чувства любви к вашему прекрасному, но больному сейчас народу предупредить вас об этом.

Будьте осторожнее, и дай вам Бог всякого благополучия!» — пожимая мои руки, протянувшиеся к нему с благодарностью, кончил он свою медленную, видя, что я с трудом вникаю в смысл, речь.

«Можно мне пройти здесь? Мне надо на Невский», — спросил он, указывая рукою вдоль Морской.

Я предупредил его, что это теперь небезопасно, так как поток барышень кончился и над Морской висело уныние пустоты.

«О, ничего! Я не боюсь. Я очень спешу, и у меня нет времени обходить!» — «В таком случае, пожалуйста, разрешите просить вас все, рассказанное вами мне, передать офицеру, находящемуся на углу Невского.