Дворец не сдался, а взят штурмом, но в такой момент, когда сила сопротивления осажденных успела окончательно иссякнуть. В коридор ворвалась, уже не потайным ходом, а через защищенный двор, сотня врагов, которых деморализованная охрана приняла за депутацию думы. Их все же успели еще разоружить. Ушла в суматохе какая-то группа юнкеров. Остальные, по крайней мере часть, еще продолжали нести охранную службу. Но штыковая и огневая перегородка между наступающими и обороняющимися вконец разрушилась.

Я взял взвод павловцев. Мы стали продвигаться — на этот раз уже с предосторожностями — по панелям к дворцу. Как только мы подошли к Эрмитажу, снова коротко затрещал пулемет и раздались отдельные ружейные выстрелы. Но потом они смолкли, как будто их кто-то оборвал. Когда затихли пулеметы и ружья, мы, ничем не обнаруживая себя, продолжали продвигаться к Зимнему дворцу. Фонари нигде не горели, и под покровом ночи мы, растянувшись в цепь, достигли первого подъезда Зимнего дворца, который расположен к Эрмитажу. Отсюда видны были баррикады. Потом еще затрещало несколько выстрелов, трудно было определить, с чьей стороны. Вдруг над головами у нас поплыл тупой гул, за ним второй… Мы с Еремеевым переглянулись: это «Аврора» из шестидюймовок посылала свои тяжелые снаряды. Очевидно, эти снаряды внесли большое смятение в ряды защитников Зимнего. Стрельба прекратилась, замолчали пулеметы и винтовки, умолкли пушки. Наступила какая-то совершенно неправдоподобная тишина. И вдруг, разрывая ее в клочья, по площади понеслось из края в край громовое победное «ура!».

Воспользовавшись замешательством противника, матросы, красногвардейцы и солдаты ринулись вперед.

Прямо лобовым ударом двинулся на Зимний крепкий кулак из рабочих Нарвской заставы, Выборгской и Петроградской сторон, моряков и солдат. От Миллионной улицы двинулись наши друзья-павловцы. Они поклялись честно сражаться за народ. И выполнили свою клятву. От Александровского сада шли густые цепи осаждающих — василеостровцы, рабочие Московской, Нарвской застав, солдаты-кексгольмцы. Лавина обрушилась на дворец.

Это был героический момент революции, грозный, кровавый, но прекрасный и незабываемый. Во тьме ночи, озаряемые мечущимися молниями выстрелов, со всех прилегающих улиц и из-за ближайших углов, как грозные тени, неслись цепи красногвардейцев, матросов, солдат, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, но ни на секунду не прерывая своего стремительного, подобного урагану потока.

Лязг оружия, визг и треск тарахтящего по мостовой максима, стук железных подков на тысячах тяжелых солдатских сапог, скрипы броневиков — все смешалось на Дворцовой площади в какую-то неописуемую какофонию.

Когда смолкли дикие завывания и грохот орудий в воздухе, заглушая сухую непрерывную дробь снова заговоривших пулеметов и винтовок, разлилось стремительное «ура!» вперемежку с другими, не поддающимися ни передаче, ни восприятию звуками, понеслось дальше… Одно мгновение… — и победный крик уже по ту сторону баррикад!

В это время внимание мое привлекли несколько юнкеров, почти бегом направлявшихся в нашу сторону. Слабое освещение в окнах ближнего крыла дворца дало все же мне возможность рассмотреть их лица. Это были — так зафиксировалось в моем представлении — почти пьяные от крови, совершенно не отдававшие отчета в своих действиях люди. У них, вероятно, было состояние, как у человека, которого бесконечными ударами вот-вот лишат жизни: он уже не чувствует боли, в нем все убито, и он шатается от одного удара к другому. Они тоже шатались, почти в истерике кричали: «Сдаемся, идите, берите оружие, мы его там сложили, ну, идите скорее, все кончено». Часть солдат уже поднималась к баррикадам, и вся масса устремилась за ними. Едва мы перелезли через баррикаду, как натолкнулись на пулеметное гнездо.