Карма. Чем ни больше у тебя успех, тем больший откат ты можешь получить. Все в мире уравновешивается, удача и неприятности идут полосами — черными и белыми. И чем ни больше у тебя полоса белая, тем чернее может стать полоса черная. Вот и получил откат.

Ну что же…что бы не случилось — все равно надо жить. И проклинать себя за то, что решил ехать в Одессу — просто глупо. Чему быть — тому не миновать — это я понимал наверное лучше всех в этом мире.

Ольга после больницы стала холоднее, отчужденнее. Она часто задумывалась, отделываясь односложными ответами, а я страдал, понимая, что телесные раны излечить гораздо легче, чем душевные. Но была надежда, что время все-таки все исправит. Поживем — увидим.

Глава 6

Мы вышли по приставленному к дверному проему АН-24 трапу, и я полной грудью вдохнул воздух своей малой родины. Не знаю, может мне только так кажется, но воздух Саратова очень отличается от воздуха Москвы. Или это надо назвать «атмосфера»? Москва жесткая, пахнущая автомобильной гарью, по̀том людей, которые бегут по улицам в надежде нагнать убегающее счастье. Там всегда влажно и рубаха липнет к телу, несмотря на то, что асфальт плавится от жары, а дождя не было уже минимум неделю. Влажная духота метрополитена с запахом озона, дезинфекции и человеческого пота.

Саратов пахнет нагретой землей, соснами на площади Революции, которая потом стала Театральной. Цветами с огромных клумб в садике на Большой Горной перед памятниками жертвам революции. Помоями, которые нерадивые жильцы льют прямо на проезжую часть в самом центре города на улицах Зарубина и Гоголя. Пахнет степью — сухой травой и полынью, пахнет Волгой — тиной и дохлыми селедками, порубленными винтами многочисленных лодок, катеров и пароходов, жужжащим ковром покрывающих поверхность Волгоградского водохранилища. Да, именно водохранилища, потому что Волга у Саратова не настоящая Волга. Настоящая — быстрая, довольно-таки узкая, водоворотистая — ниже проклятой Волгоградской плотины, уничтожающей самую великую русскую реку, превратившей ее в застойное болото, каждое лето загнивающее на корню и несущее в своих водах зеленые волны с мириадами размножившихся в теплой мутной воде зелеными водорослями.

Все равно я люблю этот город — город моего детства. Именно ЭТОТ город, город семидесятых, когда Волга еще не совсем убита, когда узкие старинные улицы еще не запружены стадом оголтелых автомобилистов за рулем своих железных коней. Когда почти у каждого частного дома стоит лодка-гулянка, то ли дожидаясь ремонта-покраски, то ли как память о том, что хозяин, когда был еще в силах, дневал и ночевал на реке, а потом его сад сладко пах копчеными лещами и судаками.

Кафе-мороженые, в которых подают самый вкусный пломбир в мире — пломбир моего детства. Нет пломбира вкуснее, чем тот, который ты ел в свои восемь лет. И нет вкуснее сока, чем тот, который ты пил из граненого стакана, налитого из огромного конуса в магазине «Продукты». Огромная тетка в белом несвежем халате открывает крантик конуса, и в стакан льется янтарная струя виноградного сока — настоящего сока, не того, что ты покупал в Ленте пятьдесят лет тому вперед. А может и не настоящего сока. Может, он тоже как-нибудь подделан, но…он все равно остается самым вкусным соком в мире. Потому что это сок моего детства. И этот город, который я люблю безнадежно и навсегда — это город моего детства. Мне в нем было хорошо, так хорошо, как больше никогда уже наверное не будет.

Зачем мы сюда приехали? Ну…например — чтобы проверить, все ли в порядке с квартирой Зины. Она ведь все оставила на меня — квартиру, гараж, машину «Волга», и самое главное — ее драгоценности, которые спрятаны в тайнике совсем неприметной кладовки под грудой старых ведер и тряпок. Зина, когда уезжала из дома больше чем на день — всегда прятала свои сокровища — ну так, на всякий случай.