Я похоронил его на местном кладбище. Маленький, как игрушечный гробик нес на руках, и сам его опустил, спрыгнув в могилу. Пусть он еще и не родился, пусть его вырвали из чрева матери, но он уже был человеком, он был моим сыном. А значит — должен упокоиться как положено человеку. И памятник ему поставил. Без даты рождения. И без фотографии. «Владимир Михайлович Карпов». И дата смерти. Может и глупо, конечно — но не для меня. Кто-то скажет, что он еще не был человеком, что это только зародыш, но…пусть тот, кто это скажет, бросает своих мертвых детей в канаву. А я своего сына похоронил как положено. Гранитная глыба с полированной поверхность, и на ней имя.

В процессе расследования выяснилось, что опер, который говорил, что подсадил Оленьку в гостиницу и был ее женихом. Когда здание обложили, он позвонил ей, попрощался и рассказал, кто виноват в том, что их счастье разрушено. Этот самый опер врет, что он, якобы, не давал своей невесте задания убить жену своего обидчика, что просто попрощался без всяких далеко идущих планов. Что это не было актом мести. А то, что у нее съехала крыша — так кто же знал? Но мне в это не верится. Он-то знал свою подружку лучше кого-либо другого. Знал, на что она способна.

Впрочем — уже все равно. Его конечно расстреляют — статья точно расстрельная, на этих мразях висят десятки трупов. В общем — пусть о нем позаботится суд и палач.

Второй администратор как ни странно выжила. Оказывается, она подслушала разговор Оленьки с женихом по параллельному телефону, и все поняла. И не нашла ничего лучшего, как попрекнуть ту криминалом и заявить, что всегда чувствовала в ней гнильцу. Ну и получила — портняжные ножницы в грудь и живот. Именно после того, как Оленька завалила свою сослуживицу, у нее скорее всего и окончательно съехала крыша. Она пошла в подсобку, взяла топорик, невесть откуда взявшийся в бендешке уборщицы, и пошла устанавливать справедливость — так, как она ее понимала. Теперь уже и не узнаешь — что творилось в этой безумной голове.

Я продолжал жить в той же гостинице, только в другом номере — оплачивал ее Комитет — по указанию Семичастного. Впрочем — мне на это было плевать. Какая разница, где жить? Номер, где мы жили был разгромлен начисто, там сейчас шел ремонт.

Ольга выздоравливала, вот только улыбаться она перестала. Совсем. Нет, она меня не возненавидела, относилась ко мне ровно, благодарно, и без злобы. Я ей все рассказал, начиная от просьбы Семичастного и заканчивая всеми обстоятельствами дела. Не упустил отметить роль опера, который не дал мне пистолет. И ничего не сказала о том, что мне надо было глушить опера не после того, как сумасшедшая баба изрубила мою жену, а до того как. Только от этого не легче.

Рассказал я и про то, что похоронил нашего с ней сына. Ольга плакала — безмолвно, молча, глядя в потолок. Потом попросила отвезти ее на могилу — когда поправится, и когда будем уезжать из города.

А машину я все-таки продал. Она мне стала настолько противна, что впору толкнуть с обрыва и забыть о ней. Купил ее тот самый грек Алексей — за пять с половиной тысяч. Сам предложил — а я и не отказал. Предложил бы он три тысячи — я бы и за три отдал. Мне было абсолютно все равно, по какой цене продавать. Ну а покупатель совершенно счастлив — отмыл сиденья, и вперед, поехал! Атеист, одним словом. Ему плевать, что в машине кого-то убили и сиденья были покрыты коркой крови.

Глупо, наверное, но я возненавидел Одессу. Мне противно было и грязное ее море, в котором и купаться-то противно, и ее чистые улицы, и все ее достопримечательности. Здесь убили моего сына, и я хочу поскорее отсюда убраться. И больше сюда ни ногой. Не судьба мне полюбить Одессу — что в этом времени, что в будущем — не судьба.