Содержались арестованные в здании бывшего полицейского участка, где при царе еще довелось побывать Максиму — был задержан по подозрению, — и он хорошо запомнил внутреннее расположение.

Нанося мягким толстым карандашом, которым обычно пользуются плотники, широкие линии на большой бумажный лист, Максим пояснял:

— Кордегардия вот здесь. Это выход во двор, куда арестантов на прогулку выводят. Стена, понятно, капитальная.

— Ворота обиты листовым железом, — заметил Наум.

— Точно. Но отворяются.

— Сезам, отворись?

О Сезаме Максим не слыхал, но сказал твердо:

— Обойдемся без Сезама. Раз в неделю они штыб во двор завозят, арестованных выгоняют разгружать, засыпать в котельную.

Наум сразу понял.

— Это заслуживает внимания.

Обсуждали, однако, долго. Все согласились, что успех зависит от того, удастся ли развернуть подводу так, чтобы охрана не смогла закрыть ворота. Иначе — ловушка во дворе.

— Это я беру на себя, — предложил Максим безапелляционно.

Приняли без возражений.

Была еще одна деталь.

Требовалось вовремя дать знать заключенным товарищам, что все идет по плану. Сам план предполагалось передать в тюрьму заблаговременно. Задумано было так. Первая подвода въезжает во двор, а вторая задерживается, пока не выведут арестованных, и только тогда появляется. Возчик — Максим. Он блокирует ворота, заключенные нападают на охрану, с улицы врывается боевая группа. Но люди во дворе должны знать, что за стеной все идет по плану.

— Они должны получить сигнал, подтверждающий нашу готовность, — сказал Наум.

— Шарик запустим, — откликнулся Максим, как о давно решенном.

— Какой шарик?

— Обыкновенный. Надувной. Их на Соборной продают сколько хочешь.

— Ну, и что?

— Просто. — Пряхин кивнул в сторону Шумова: — Вот он с барышней и с шариком будет по улице прогуливаться. Когда увидит нас с подводами — значит, порядок, не перехватили. Шарик выпустит, он над стеной подымется. Со двора хорошо видно.

Наум засомневался.

— Не легкомысленно ли?

— Проверено.

— Кем?

— Революционерами, — ушел от прямого ответа Пряхин.

Наум почесал переносицу.

— Мне кажется, я где-то читал такое.

— У Кропоткина, — подсказал Шумов. — В воспоминаниях. Он там свой побег описал.

— Ну, а если и Кропоткин? Анархист, скажете? — набычился Максим.

— При чем тут анархизм? Это же не идейные разногласия…

— Вот именно. Он вообще старик башковитый. И о справедливости хорошо писал.

Пряхин был доволен. И за себя, и за Кропоткина…

День этот Шумову запомнился. Говоря откровенно, он очень волновался, боялся за успех, когда с подчеркнуто небрежным видом дожидался на улице, держа за ниточку ужасно нелепый шарик. Все время казалось, что шарик не взлетит или, того хуже, порыв ветра подхватит и унесет его в другую сторону…

Но вот по булыжнику застучали неторопливо копыта лошадей-тяжеловозов. Максим с вожжами в руке шел рядом, весь в угольной пыли, скрывавшей лицо черной маской. Светлым глазом он подмигнул. Андрею, не поворачивая головы.

Шумов разжал влажные пальцы, и маленький аэростат послушно поплыл вверх, поднялся над стеной. Ветерок гнал его туда, куда и было нужно, в сторону двора.

Потом была короткая схватка. Во всеобщей суматохе один Пряхин, казалось, совершенно спокойно держал под уздцы взволновавшихся лошадей с «застрявшей» в воротах подводой.