– И общается, как я понял, не о рабочих делах, – усмехнулся я. – Надеюсь, ты не из-за страданий по бывшей любовнице такой потерянный.

– Какие страдания, о чём ты, – печально вздохнул Каганов. – До баб ли мне сейчас. Просто я её час назад видел, когда в архив спускался, документ нужно было взять. Она меня по старой памяти и предупредила.

– Так, а вот сейчас стало куда интереснее. О чём?

Чекист переступил с ноги на ногу, поморщился от внезапного порыва ветра, быстро впрочем утихшего. Явно собирался с силами, чтобы даже заговорить. А ведь сам меня сюда притащил. И хочется ему, и колется. Ну-ну!

– Товарищ Сталин в ярости. Он звонил Молчанову в кабинет и так орал…

– Прямо так и орал?

– Сонечка слышала, она тогда была там. Ну ты понимаешь.

Понимаю. Утро, чашечка кофе, любовница прямо на рабочем месте. Может на столе, а возможно что и в кресле. Кресла у начальства, они такие. удобные во всех отношениях. Получается, в этот самый момент звонок, на который нельзя не ответить. И выставить любовницу нельзя, потому как почти не одетая, да выскакивающая в приёмную… То ещё было бы впечатление. Неудивительно, что этой самой Соне удалось услышать то, что для её ушек совсем не предназначалось.

– Почему ты решил поделиться столь важными сведениями со мной?

– Ну мы же друзья… Ай, ладно, – обреченно махну рукой Каганов. – Ты у Артузова на хорошем счету, а к начальнику ИНО у товарища Сталина вроде претензий не было.

– Из разговора прямо так чётко было ясно?

– Куда уж понятнее. Товарищ Сталин кричал, что хоть в Иностранном отделе не всё хорошо, но они хоть что-то делают. Троцкого ликвидировали, врагов хоть в лицах не всегда определяют, но угрозу чувствуют. Настоявшую, а не ту, которую по политическим надобностям. Про охрану руководства партии нелестно отзывался. Головы полетят… если только до конца месяца виновных не найдут. Настоящих, а не назначенных.

– Все по разговору?

– Н-нет, – заикаясь от волнения, помотал головой чекист. Отбросил окурок, вновь стрельнул у меня папиросу и опять продолжил исповедоваться. – Соня вот что дословно запомнила уже к концу того разговора: «…не сможете найти тех, кто Сергея убил, я половину вашего ОГПУ разгоню. Совсем работать разучились, только ордена носить и важно пыжиться можете, прошлыми заслугами прикрываясь».

Сильно сказано. А у горца этого угрозы редко когда остаются словами, он их всегда рад по малейшему поводу в дело воплотить. Сейчас же и вовсе повод и поводов. Ещё чувствовался страх. Джугашвили однозначно стал серьёзно бояться за целостность своей потрёпанной шкуры, вот и бесится. Такое его поведение позволит сделать ещё несколько шагов. Что же до того, кто принёс мне эту очаровательную новость…

– Миша, ты пойми меня правильно, я благодарен за столь ценные сведения, но что ты от меня то хочешь?

– Чтобы ты запомнил этот разговор.

– И в случае неприятностей помог. Так?

Каганов лишь развёл руками, показывая, что большего он и не ждёт. Вполне логичное желание заранее соломки подстелить в надежде смягчить возможное падение. Оставалось лишь пообещать, что у меня с памятью всегда хорошо было, после чего предложить возвращаться на рабочие места.

Разговор заставил всерьёз призадуматься. О чём? Для начала, правда ли то, что мне сейчас рассказали. Тот ёще вопрос! Сам Каганов точно не врал, я за ним давненько наблюдал и вполне смог бы определить фальшь в его голосе, жестах. Другое дело его бывшая любовница. Эта персона была мне практически незнакома, потому возможны самые разные варианты.

Второе исходило из первого.