Ну что ж, значит, так тому и быть. После смерти отца Настя и слышать ничего не хотела о химкомбинате, который, собственно, и погубил его. Камшалов умер в пятьдесят шесть лет. Разве это возраст для мужчины? Вот то-то и оно..-.

А дальнейшее произошло фактически помимо ее участия. Настя была в первый раз в Париже и там открыла себе счет в «Лионском кредите». Оказалось, что его филиал имеется и в Москве, что было очень кстати. На ее счет в этом международном банке, а также и в самом «Марсе», были переведены крупные суммы за проданные акции. У кого они сейчас, ее не интересовало.

Сделка законна, и теперь она получила возможность превратить огромное и безвкусное помещение в хорошо обставленную, устраивающую ее квартиру. Все дальнейшее покажет время.

Последнюю фразу Настя произнесла со значением, пытливо поглядывая при этом на Володю. Так она назвала его, поднявшись из постели, и только так собиралась называть в дальнейшем.

«Поремский, — строго предупредил себя Владимир, — срочно делай выводы!»

Все ему было понятно. Неясным оставалось, к сожалению, главное: стрельба-то все-таки из-за чего началась? В том, что Настя сказала правду, он почему-то не сомневался. Но это обстоятельство только усиливало его подозрение, что вряд ли причиной кровавой разборки могло стать противостояние дяди и племянника Киреевых. Что-то здесь не сходилось! Ведь они же рядом стояли на похоронах Анатолия Трегубова.

Нет, тут всё сложнее, но Настя наверняка об этом даже не догадывается.

И тут он подумал о том, что ему пора сматываться. Ведь они же со Светой собирались сегодня встретиться. Не хватало только натолкнуться на свою вчерашнюю подружку у подъезда. А интересно, о чем они будут рассказывать друг другу? Вот бы послушать!

«Есть же у тебя совесть, Поремский? — снова строго обратил он свое внимание на несуществующую абстракцию. — А если есть, то что ты сидишь? Чего ждешь? Беги, пока они тебя не изловили и не устроили публичных разборок! В этом южном городе женщины слишком эмоциональны…»

Турецкий смеялся, слушая рассказ Поремского. И, может, впервые его словно укололо странное чувство, похожее на ностальгию по себе любимому — такому же, как Володька, молодому, отчаянному и нахальному. Но также, как почти полтора десятка лет назад, бесшабашность поступков тут же подверглась сухой логике анализа — все ли было сделано в пределах необходимости и нет ли здесь некоего самообмана, продиктованного эмоциями момента?

Он прослушал запись разговора с Анастасией Сергеевной, отметил для себя отдельные эпизоды ее повествования, ухмыльнулся по поводу некоторых, слишком уж явных ее интонаций, чем немедленно вверг Поремского, внимательно наблюдавшего за реакцией шефа, в краску.

Когда кассета закончилась, Александр Борисович снисходительно похлопал Владимира по плечу и заметил, что запись качественная, фактура имеется и ее следует еще раз внимательно прослушать и проработать. А потом с улыбкой добавил:

— Что ж это ты, брат, совсем загнал дамочку?

— Да с чего вы взяли? — окончательно смутился Поремский.

— А ты послушай, как она дышит. Ни фразы не произнесла без придыхания. Или это у нее такая манера разговора?

— Не знаю, я не заметил…

— Ладно, будем считать, что она всегда так разговаривает. Значит, говоришь, это не твоя, а ее была инициатива?

— Ну-у… я был, во всяком случае, не против. А с чем связан ваш вопрос?

— Исключительно с моментом истины.