Легкий ветерок пошевелил шторы, которые висели над ведущей в патио дверью, и Тори вышла наружу постоять на теплых камнях, насладиться ароматом летних цветов.

Ей было что вспомнить. Случившееся пробуждало в Тори смятение, беспокойство. Она не выспалась за ночь и решила вздремнуть, но потом передумала. Она была слишком возбуждена, ее переполняла нервная энергия. В Бостоне она уговорила бы Мауру или Меган совершить пешую прогулку или прокатиться с ветерком по центральной площади, но здесь для этого ей пришлось бы детально объяснять свои планы. Тори оставалось лишь читать, писать письма или бездельничать. Мужчины располагали гораздо большей свободой, и это возмущало девушку.

Диего — он ведь должен был находиться здесь, да? Она скучала по нему, по его доброте и даже противному поддразниванию. Для младшего брата он был весьма сносным. К тому же что угодно лучше невыносимой скуки и здешних правил, которым она не собиралась подчиняться. Господи, муслин и перья!

Поскольку праздность только усиливала внутреннее беспокойство, Тори надела широкополую шляпу и направилась к загону. День был чудесным, ветерок ласкал щеки, солнце висело в небе ярким желтым шаром. Старый Мануэль, работавший здесь конюхом с того времени, когда Тори исполнилось три года, по-прежнему гордился каждой чистокровной лошадью, которую держали в Буэна-Висте. Ссутулившийся старик провел девушку по недавно выстроенной конюшне, подробно рассказывая о достоинствах и недостатках каждого животного. Он разрешил Тори похлопать их по шее и покормить кусочками яблока.

— Я помню мой первый урок верховой езды.

Она погладила высокого андалузца. Эту породу разводили в Испании более ста лет, а сейчас она была распространена и в Калифорнии. Андалузцы были мускулистыми, изящными животными, на них ездила испанская знать. Их ценили за прекрасное сложение, роскошные гривы и хвосты, часто доходившие до земли. Тори захотелось прокатиться на одной из этих красивых, резвых лошадей.

Она с улыбкой посмотрела на Мануэля:

— Ты так боялся, что я упаду.

Усмехнувшись, Мануэль кивнул:

— Я больше тревожился за лошадь, за того упрямого пони, которого выбрал для тебя твой отец. Я не знал, кто одержит верх — ты или пони, — потому что вы оба не хотели уступать. Ты тогда многое о нем узнала.

Она засмеялась:

— Я помню Поко.

Тори в последний раз потрепала гнедого коня по шее и скормила ему остатки яблока, потом вытерла руки о юбку.

— Я бы хотела прокатиться сегодня. Ты можешь найти для меня подходящее животное, Мануэль? Не послушную кобылу, а коня с огоньком, способного доставить мне настоящее удовольствие.

Если он и догадался о ее замысле, то ничем не выдал этого и лишь кивнул:

— Si. Я знаю такого.

— Отлично. Тогда я скоро вернусь.

Радостно улыбнувшись, она вернулась в дом, пройдя мимо виноградника с широкими пыльными листьями и зреющими гроздьями. Отдельные лозы толщиной с запястье Тори были посажены в ту пору, когда Буэна-Виста еще представляла собой лишь однокомнатный домик размером с хижины пеонов. Сейчас лозы плотно опутывали деревянные подпорки. Наливающиеся гроздья скоро превратятся в вино, которое отец продавал коммерсантам, чьи корабли заполняли гавань Монтерея. В ожидании отправки дубовые бочки стояли высокими рядами в длинных погребах, вырытых под холмом чуть ниже Буэна-Висты.

В детстве Тори и Диего играли в прохладном полумраке хранилища, тогда еще не заполненного до отказа бочками с вином, но это, конечно, было давно. Возможно, она еще заглянет в погреба, где даже в разгаре лета наверняка сохраняется приятная прохлада.

Мысли о предстоящей прогулке пьянили Тори, сулили разнообразие, спасение от того, что могло быстро обернуться скукой. Нет, она не отдаст себя во власть здешней тоски — тем более в такой чудесный день, когда солнце сияет столь ослепительно, а ветер приносит с океана запах соленой воды.