А к Джону Дулиттлу подошел господин Силкинз, тот самый, что просил Пипинеллу рекламировать клетки. Он случайно оказался в театре варьете. Он решил воспользоваться удобным случаем и повторить свое предложение.

— Я в восторге от вашей оперы, — говорил господин Силкинз. — Я слушал ее уже четыре раза, а завтра пойду слушать в пятый, вместе с моей тетушкой из деревни.

Он долго жал доктору Дулиттлу руку, а на прощанье сказал:

— Ну что стоит вашей канарейке три часа в день провести в витрине моего магазина.

— Я спрошу у Пипинеллы, захочет ли она рекламировать клетки, — осторожно ответил доктор. — А потом напишу вам письмо.

Затем к доктору подошел другой господин и назвался мсье Жюлем Пуленом. Как известно, только французы называют друг друга «мсье». Жюль Пулен приехал из Парижа, чтобы основать в Лондоне фабрику и делать на ней духи, помаду, пудру, кремы и все прочее, что так любят женщины и что называется словом «парфюмерия».

— Я много наслышан о вашем псе, — сказал господин Пулен. — Я хотел бы просить пса помочь нам определить кое-какие запахи.

О’Скалли тут же согласился.

В тот вечер звери вернулись домой очень поздно. Крякки на скорую руку приготовила яичницу, и они сидели за столом и весело болтали.

Когда часы пробили полночь, доктор Дулиттл сказал:

— А теперь пора идти в постель.

Звери немного попререкались — им хотелось еще немного посидеть и поболтать, — но в конце концов послушно разбрелись по спальням. И только поросенок, не забывший свою мечту, натаскал душистого сена в лифт и устроился там на ночлег.

С тех пор он только там и ночевал. По утрам Крякки будила его, когда завтрак уже был готов.

— Вставай, соня, — крякала она. — Я уже подаю на стол.

Но поросенок не спешил просыпаться. Он потягивался, позевывал до тех пор, пока утка в сердцах не швыряла В него крышкой от кастрюли.

А однажды доктору принесли записку от русской княгини. Она приглашала доктора и его артистов на прием. Княгиня жила в великолепном дворце и славилась гостеприимством, но доктор решил приглашения не принимать.

— Как бы эти аристократы не устроили посмешище из моих зверей, — сказал он.

Но в тот же день в театре к Джону Дулиттлу подошел сам маэстро Паганини и лично передал приглашение от княгини.

«Такой человек не станет участвовать в недостойных затеях», — подумал доктор и согласился.

Княгиня прислала за гостями золоченую карету. Она была запряжена четверкой лошадей, а на запятках стояли два лакея. Прием удался на славу. Там были все известные артисты, композиторы, писатели, скульпторы и художники. Там были послы иностранных держав, князья, принцы, графы и бароны, не говоря уж о более мелким дворянах с титулами и без. Но главными гостями все же были звери доктора Дулиттла.

Звери вели себя прекрасно, хотя и не обошлось без досадных недоразумений. У княгини жила белая ангорская кошка, и О’Скалли, как только увидел ее, бросился за ней.

— Я не хотел, господин доктор, — оправдывался потом пес, — ноги сами меня понесли.

Сами ноги понесли пса или не сами, неважно. Важно то, что он загнал белую ангорскую кошку в камин и она от сажи стала черной. Пришлось ее оттуда вытаскивать и мыть.

За ужином Хрюкки сидел между богатой маркизой и дирижером оркестра. Он очень умело расправлялся со всеми блюдами, и гости удивлялись: «Вы только посмотрите на этого благовоспитанного поросенка». Но когда подали апельсины, Хрюкки опростоволосился. Он ел их целиком, с кожурой. А когда доктор принялся ему выговаривать, он ответил:

— Зря вы думаете, что мы, свиньи, не разбираемся в апельсинах.