Поросенок даже мечтательно прикрыл глаза.

— Не так уж и плохо, — согласился с ним Джон Дулиттл, — а дальше что?

— Второе отделение начнется с супов. Они будут кипеть, булькать, ворчать на огне. А потом их подадут на стол.

— А танцев в твоей опере не будет? — удивился Скок. — В ней будут только жевать и жевать?

— Ну, конечно, будут. Во втором отделении у меня будет танец салфеток. А в третьем — марш официантов. В ливреях и с подносами в руках они будут ходить вокруг меня. На каждом подносе два-три блюда, я сижу посреди сцены, а официанты ходят и ходят вокруг…

— А голова у тебя не закружится, Хрюкки? — язвительно спросил О’Скалли.

— Не беспокойся, я привычный, — продолжал поросенок. Он так увлекся, что даже не замечал, как остальные звери посмеиваются над ним. — А в четвертом действии настанет время пирожков, тортов, мороженого и фруктов. А чтобы раззадорить публику, по залу будут носить блюда, чтобы зрители почувствовал» запах.

— Это ты здорово придумал, — хмыкнул О'Скалли, — зрители будут нюхать, а ты будешь есть…

Но поросенок уже ни на что не обращал внимания.

— А какие там будут арии! «Булькай громче, мой котелок…» Или вот еще — любовная песня…

Хрюкки встал на задние ножки, скрестил передние на груди, закатил глаза и пронзительно завизжал по-поросячьи:

— Господин доктор, прикажите ему замолчать, — простонала Крякки, — иначе я не выдержу и не ручаюсь за себя.

— Конечно, это произведение не будет великой оперой, но я и задумывал веселое представление, легкое и забавное.

— А получится легкий и забавный обед, — засмеялся Скок.

— Французы оперы называют опера-буфф, — ввернул умное слово Хрюкки.

— Я бы сказал опера-пир-горой, — насмехался О’Скалли.

— Спаси меня, Господи, от безумных свиней! — воскликнула в ужасе Крякки. — Господин доктор, ну чего нам еще не хватает? Славы? Денет? Неужели лондонская публика польстится на эту обжорскую оперу? Мы вбухаем в ее подготовку все, что у нас есть, а потом останемся на бобах. Как все мы вернемся в Паддлеби без денег? Не слушайте Хрюкки, не поддавайтесь на его уговоры. Он так зазнался, что и вовсе ум потерял.

И тут произошло то, от чего Крякки потеряла дар речи. Джон Дулиттл долго не отвечал, а потом задумчиво произнес:

— A в этом и в самом деле что-то есть. Конечно, Хрюкки — большой выдумщик, и над его оперой придется еще хорошенько поработать, но публика на его оперу пойдет, хотя бы потому, что ее придумал известный артист — поросенок.

Тут уже испугалась и сова.

— Одумайтесь, доктор, — ухнула она. — Неужели вы всерьез готовы взяться за эту чушь?

Но доктор уже никого не слушая, а только бормотал:

— Музыканты могут играть на крышках от кастрюль и на хрустальных бокалах…

Всю ночь Крякки не сомкнула глаз. От одной мысли, что доктор вдруг затеет новое представление и еще на полгода застрянет в Лондоне, у нее на глазах выступали слезы.

Но утром на помощь ей пришел Горлопан.