Через несколько минут Сашка уже поднимался снова к окну, повесив на плечо большую кожаную сумку, в которую он сложил найденный инструмент. Самым сложным было сбросить крюк, после того как лейтенант оказался на земле. Оставлять такие следы проникновения не стоит. Разбитое окно — это одно, а вот веревка на окне — это уже доказательство, что кто-то проникал внутрь. Наконец ему удалось сбросить крюк вниз. Теперь нужно вернуть веревку на то место, где она и лежала до этого, и подальше выбросить крюк, чтобы он никому не попался на глаза. Неизвестно, кто тут работает. Наверное, поляки, но, может быть, и немцы. Теперь Сашке не терпелось испробовать инструмент. И он решительно зашагал в ночи к забору из колючей проволоки, который тянулся вокруг аэродрома. Только подальше от ангаров и поближе к лесу, решил лейтенант, довольный своей находкой.

…Янош выслушал предложение Романчука молча. Капитан даже начал думать, что поляк его не понял или вообще оглох. Янош долго стоял молча у забора в темноте, засунув руки в карманы штанов. Романчук не выдержал и напомнил о своем присутствии.

— Так что ты скажешь, Янош?

— А что я могу тебе ответить, русский офицер? — наконец заговорил шофер. — Ты знаешь, что такое семья и как ею нужно дорожить, ты знаешь, что такое смерть близких, угроза смерти, риск. Ты знаешь, что такое рисковать близкими людьми. Об этом я тебе ничего не буду рассказывать. Я просто скажу тебе одну вещь. Это такая правда жизни. Ты готов рисковать всем — своей жизнью, своими товарищами, потому что ты спасаешь свою дочь, близкого человека. Она у тебя в смертельной опасности. И если ты ей не поможешь, то потеряешь ее навсегда. Я бы тоже так же рисковал бы и боролся, будь я на твоем месте. Однако моя семья рядом, она в безопасности. Но у меня больная жена и малолетняя дочь. Если я погибну, они умрут тоже. Поэтому я не имею права рисковать так сильно, потому что я ставлю под угрозу жизнь близких. Ты понимаешь меня?

— Хорошо, я понял тебя, — ответил пограничник. — Наверное, ты прав, я не должен ждать от тебя слишком многого, слишком большой помощи. Я и так благодарен тебе за то, что ты помогаешь спасать мою дочь, помогаешь бороться с нацистами. Но только не забывай о том, что в какой-то момент в критической ситуации тебе так же кто-то из товарищей откажет в помощи по такой же причине. Или похожей причине.

— Уже отказывали, — спокойно ответил поляк. — У нас тут каждый за себя. А все потому, что под боком слишком хорошее напоминание о том, что будет с теми, кто оказывает сопротивление германским властям, кто не одобряет оккупацию Польши. Может, где-то все иначе. Я слышал и про Армию Крайову и про Армию Людову. Но только они где-то, а мы здесь и каждый день видим, как дымят печи Аушвица.

— Значит, нет? — спросил еще раз Романчук.

— Я не отказываюсь помогать вам своими связями в лагере, я не отказываюсь передавать записки вашей дочери. Но здесь… Я могу только помочь завести эту чертову машину, которую вы нашли. Я ее заведу и потом уеду. Если за этим занятием меня застанут немцы или полиция, я просто скажу, что увидел бесхозную машину и решил проверить, ездит она или нет. Может, она никому не нужна. В этом нет преступления против оккупантов, за это мне мало что грозит. Да и знают меня здесь многие.