К своему большому удивлению, Романчук встретил старого провизора на улице. Махнув капитану рукой, Баум отошел в сквер, где фонари не пробивались через густую крону платанов. Пограничник поспешил за ним, нащупывая рукоятку пистолета в кармане.

— Что случилось, Якоб Аронович? Немцы? — встревоженно начал он допытываться, но еврей только покачал головой.

— Нет, пан капитан, я нашел водителя, который поможет нам и машину завести, и совершить эту операцию. Но за большие деньги. Так он рисковать не будет. Мне его рекомендовали как негодяя, который за деньги родную мать продаст. Я пообещал ему…

— Ну, обещать — еще не значит выполнить обещание, — философски ответил пограничник. — Значит, согласен и в операции участвовать. А вы ему что рассказали? Надеюсь, не все?

— Боже, Петр, как я мог рассказать все негодяю, да еще за деньги! Нет, конечно, я ему выдал только часть легенды, что некто хочет провести нападение и нам нужны две машины. Одна есть, но ее надо завести, а потом после нападения скрыться на второй машине, бросив первую. Вот и все, что он знает.

— Черт, — проворчал Романчук, задумавшись. — А может, оно и к лучшему? Так мы не станем рисковать Яношем, потому что кроме как через него мы со Светланой не сможем связаться. А так вводим в операцию совсем постороннего человека, который не знает ни про отряд, ни про Агнешку… Ладно, пошли к твоему поляку. Попытаемся вдвоем переговорить, чтобы весь отряд не рисковал. Как его зовут?

— Марек Дуда.

Улица, на которую Баум привел Романчука, была в это время суток пустынна. До комендантского часа еще минут тридцать, но люди постарались закончить свои дела и убраться с улиц городка. Близость концлагеря многим говорила и том, что за малейшее нарушение режима и оккупационных порядков можно быстро оказаться там, за колючей проволокой. Баум остановился возле трехэтажного дома. Он подобрал валявшийся под ногами камешек и, отойдя на пару шагов от тротуара, бросил его в окно второго этажа. Через несколько секунд там показалось лицо мужчины. Он кивнул, сделал какой-то знак рукой и скрылся. Капитан стоял у подъезда, засунув руки в карманы пальто. Одна рука сжимала рукоятку пистолета с взведенным курком.

Романчук вдруг почувствовал, что все происходит не так, как должно. У него не было опыта партизанской борьбы, работы в подполье в оккупированном врагом городе. Он был пограничником, а это особая специфика. Но сейчас что-то подсказывало Романчуку, что он совершает неправильные действия, что так нельзя, опасно. Желание поскорее спасти дочь давило на нервы и психику, и отец чувствовал, что ради достижения этой цели может уже совершить и глупость. Он видел Светлану в бинокль там, на территории лагеря, на птичьей ферме, и хотел спасти дочь как можно быстрее. Но сейчас, придя к незнакомому поляку, который требовал денег за свою помощь, который знает, что какие-то люди хотят совершить какое-то нападение, они с Баумом смертельно рисковали. Этот Марек Дуда вполне может предполагать, что нападение будет совершено на немцев, но, скорее всего, он заподозрит, что они задумали ограбление, например, банка. И то, что он так быстро согласился, подозрительно.

Старый провизор торчал на тротуаре возле подъезда дома и выглядел довольно жалко. Худой, с опущенными плечами, невзрачный, в мятой пыльной одежде. Романчук прижал палец к губам, делая знак Бауму, и отступил за угол дома. «Зря, — подумал он, — уходить надо отсюда, бежать подальше». Но сказать об этом Бауму он не успел. Из подъезда вышел молодой мужчина в толстом свитере. Он подошел к провизору и что-то ему сказал. Романчук не понимал польского языка, улавливал лишь отдельные знакомые слова.