Но неподготовленный бунт длился всего несколько минут. Пулеметы на вышках стали захлебываться свинцом, рассекая толпу. Те, кто рвался к арсеналу, падали, сраженные в спину. Юноша с перевязанной головой, успевший схватить гранату, взорвал себя и двух охранников — последний аккорд сопротивления. Когда смолкли выстрелы, земля у ворот была усеяна телами в рваных польских шинелях, а дым смешивался с туманом.

Осатаневшие эсэсовцы, перевязывая раны, добивали раненых выстрелами в затылок. Никто из поляков не просил пощады. Последним погиб тот самый капрал: истекая кровью, он дополз до обрывка красно-белого флага, валявшегося в грязи, сжал его в кулаке и держал так, пока офицер в черном мундире не наступил сапогом на его руку, прицелившись в висок. Никто из узников в лагере не знал, что это были за шум и отчаянная стрельба где-то неподалеку. Многие решили, что это был просто массовый расстрел узников. Только воронье, кружившее над воротами, знало, что здесь на миг вспыхнула и погасла ярость тех, кто предпочел короткую светлую свободу рабскому существованию.

Сашка со стоном опустил лицо на руки и лежал так. Романчук, стиснув зубы, продолжал смотреть на результаты побоища. Он прекрасно знал, что сейчас чувствовал его молодой друг, что творилось в душе у лейтенанта, который прошел через подобный ужас. Прошел и выжил, один из многих десятков людей, попробовавших вырваться на свободу. Только Канунников сейчас думал о советских военнопленных, оказавшихся в этом лагере, а его командир еще и о своей дочери. И сейчас ему страшно было оттого, что в бинокль он не видел среди женщин, работавших на птичьей ферме за проволокой, Светланы. Снова и снова он прикладывал бинокль к глазам, но все было тщетно. Светланы там не было.

А Светлана там и не могла быть. Еще утром у одной из женщин, спавшей неподалеку от Светланы, вдруг случился приступ. Ее стала бить дрожь, и женщины, в том числе и Светлана, оказавшиеся рядом, попытались укрыть несчастную, посчитав, что она заболела, что у нее озноб от температуры. Но дрожь быстро переросла в судороги, которые выгибали тело польской женщины, на ее губах появилась пена. Светлана, которая немного знала правила оказания первой медицинской помощи, многому научившаяся у своей матери, бросилась помогать. Она своей косынкой стала очищать рот несчастной, чтобы та не захлебнулась, попыталась вытащить западавший в горло язык.

Прибежавшие на шум надзирательницы-немки застали уже самый финал. Несчастная умерла, несмотря на все старания Светланы. Надзирательницы стали расспрашивать, что здесь произошло. Несколько женщин стали рассказывать и показывать на Светлану. Старшая надзирательница подошла к девушке и концом палки подняла за подбородок лицо узницы.

— Ты понимаешь в медицине? — спросила она по-польски. — Ты врач?

— Нет, — ответила Светлана, которая за эти месяцы немного научилась понимать по-польски и говорить. — Я работала в больнице. Видела.

— Иди за мной, — приказала надзирательница и повернулась к остальным женщинам. — А вы четверо возьмите тело и отнесите к воротам!

Внутри у девушки все сжалось. Она только что видела смерть, не сумела помочь женщине. Да не могла она ей помочь. И сколько смертей Светлана видела до этого! Не счесть. Здесь, в лагере, смерть ходит постоянно и за каждым узником. И сейчас саму Светлану куда-то повели. Все, конец? Ее ждет казнь, и не важно за что. Здесь все готовы к смерти, потому что отсюда нет выхода, отсюда не выходят. Только если через трубу крематория. И как больно оставлять родителей. Она же видела кого-то там, у леса. Она не могла ошибиться. Папа, папочка, прощай…

Ее привели в жилой блок. Светлана шла по брусчатке, топая большими, не по размеру, ботинками.